Книга Белокурый. Король холмов, страница 232 – Илона Якимова

Шотландия, Эдинбург, осень 1538

Несколько придворных дам, паж, дурочка, карлица, портниха и повар — вот, по сути, весь ее двор, маленький островок Франции в сердце Шотландии, холодной и лютой, хотя и украшенной безупречными дворцами-цитаделями. Джордж Гордон Хантли и Хью Сомервилл, лорд Огилви, лорд Грей, граф Аргайл, братья Гамильтоны — граф Арран и сэр Финнарт, лорд Флеминг, женатый на единокровной сестре короля — Джеймс Стюарт, при всей его любви к прекрасному полу и галантности по отношению к Марии де Гиз лично, был по сути своей мужчина для мужчин. Он вырос в сугубо мужской компании и во взрослом возрасте предпочитал окружать себя таковыми. И вдобавок этот граф Босуэлл, присутствие которого было ли для нее приятно или досадно, Мария никак не могла понять. Король дарил своего кузена такой приязнью, что, если б не томные вздохи дам в адрес Дивного графа и злословие леди Флеминг, молодая королева усомнилась бы в беспорочности их дружбы. Она дала согласие на брак, тронутая той откровенностью, почти мольбой о помощи, с которой обратился к ней Джеймс Стюарт, но, призывая ее в Шотландию для супружества, для участия в его жизни, Джеймс, как выяснилось, звал ее только в постель, а все участие должно было свестись к большому числу здоровых сыновей, и притом — скорейше. Они исправно делили ночи, но более — ничего. У мужа не по молодости тяжелый нрав, он подвержен странным, необъяснимым припадкам мрачности, которые по первому времени королеве еще удавалось снять мягким убеждением, теплом ласки, и ощущала она себя в северном краю очень неуверенно. И неуверенность эту не смог погасить даже восторженный прием, устроенный в ее честь жителями столицы, когда двор, покинув Фолкленд, прибыл в Эдинбург — ровно в день Святой Маргариты. Как чествовали в этот день небесную заступницу Шотландии, так осыпали эдинбуржцы теплыми пожеланиями и здравицами молодую королеву, благословляя лоно, всегда только лоно… и к глазам ее подступали непрошеные слезы, когда она вспоминала двоих, которых уже родила — двухлетнего Франсуа и Луи, которому навсегда так и осталось только семь месяцев…

— Вашему величеству не стоит горевать, — шепнул ей, наклонясь с седла к карете, невозмутимый внешне граф Босуэлл. — Это новая жизнь, моя госпожа, и здесь вас ждет новое счастье… даю слово!

Он быстро, тепло улыбнулся, и в улыбке этой второй раз за время их общения показалось подобие искреннего чувства — как тогда, в Сент-Эндрюсе, когда королева спросила его о матери… Граф, направив коня прямо в толпу, подобрал у кого-то из горожанок охапку поздних осенних цветов — в обмен на короткий поцелуй — и, вернувшись в кортеж, вывалил это богатство к ногам королевы Марии.

В Эдинбурге Джеймс держал широкий и шумный двор, и все равно она чувствовала себя немного отстраненной от жизни мужа. Босуэлл первым сказал ей и то, к чему она давно склонялась своим умом:

— Вам никогда не стать королевой шотландцев по духу, моя прекрасная госпожа, как вы того желаете, если вы по-прежнему станете обитать в своем французском анклаве.

— Но, граф, — отозвалась Мария с обидой, — мое самое заветное желание — именно перестать быть здесь чужестранкой… Я взяла к себе в дом и шотландских слуг, и шотландских дам — к себе в штат фрейлин. Я не делаю разницы между своими французскими и шотландскими подданными.