Онлайн книга «Белокурый. Король холмов»
|
— Или двуличия, — улыбнулся, повторив за ним, любимый кузен короля. — Но это уж вам решать! Мое почтение… Длинный плащ с кровавым подбоем, с парой вышитых львов на синем шелке, с алой розой на плече, подобранный с кресла уходящим Босуэллом, выволокся следом за ним с угрожающим шуршанием, словно драконий хвост. И дверь затворилась бесшумно. Гадина, подумал Финнарт, закрывая глаза, поморщась от накатившего приступа пульсирующей боли за грудиной, красивая, опасная тварь. Надо же, а какой искренний, милый был мальчишка! Шотландия, Файф, Сент-Эндрюс, лето 1539 После показательной игры в хендба колебаниям Босуэлла пришел конец. Он ждал родов королевы с нетерпением едва ли не большим, чем супруг, потому что тогда определится судьба короля и его собственная, наконец-то обретшая точный замысел. Джеймс Стюарт и Патрик Хепберн — они оба лгали теперь друг другу, и знали это, и как один выказывал прежнюю любовь, так другой приносил к его ногам прежнюю верность, но нутро обоим, как орел — Прометееву печень, терзала та неодолимая ненависть, которая три поколения назад уже завершилась убийством. Оба знали, что теперь пощады не будет. Босуэлл прибыл в Сент-Эндрюс к родам королевы, еще успев застать Ее величество до удаления в родильные покои, и то выражение, с которым остановись суженные, змеиные глаза Патрика Хепберна на округлившемся чреве государыни, заметно не понравилось королю. Они подумали разное — король прочел здесь несомненное признание вины, королева отчего-то ощутила волнение, хотя красавец Босуэлл не был причастен к ее положению никоим образом… но вскоре труды и тягости родов заставили ее забыть это мимолетное ощущение. И Босуэлл, любимый кузен короля, был из первых, выехавших навстречу Джеймсу Стюарту, возвращающемуся в Сент-Эндрюс с севера, принесших поздравления по случаю рождения герцога Ротсей… Он не имел возможности и приблизиться к ложу королевы, чтобы в самом деле сделать ей ребенка, он сознавал, что даже легкое сомнение короля в отцовстве уже ставит его на полшага к плахе ближе, но не мог не испытывать изысканного наслаждения, наблюдая тревогу и подозрения Джеймса Стюарта, и те взгляды, которые король бросал на него, Белокурого, на принца в крестильной купели, на жену. Говорят, Джеймс едва выждал срок церковного очищения, чтобы вновь наполнить ей чрево. Гамильтон Финнарт был умен и опытен, и он не поверил. Да и трудно было поверить в столь грубую ненависть в столь изящном обличье, в столь малую причину для заговора, как только ненависть к королю — тогда причины для личной ненависти имелись слишком у многих. Рождение принца ненадолго связало короля и королеву самыми теплыми чувствами, однако во всем прочем Джеймс Стюарт оставался тем, кем прежде и был: мрачным, мстительным меланхоликом. Припадки его страхов не уменьшились, и королева нервно запрашивала у своей матери французских лекарей, сведущих в исцелении темной ночи души. Короляокружали теперь люди все более низкой крови, и даже Хантли жаловался на перемены настроения монарха, при которых он делался опасен для своих ближних. Даже Хантли покорно испросил позволения и убыл проверять свои вискикурни и конюшни, чтобы не попасть под горячую руку. Последние, кто оставался еще при Джеймсе, были кузены Гамильтоны — отчасти и потому, полагал Финнарт, что короля никогда не стоит выпускать из виду. Брат его, граф Арран, крестный отец принца, в тоске умчался в Блекнесс-Касл, пытаясь осмыслить и принять то, что от престола его теперь отделяет еще одна жизнь — жизнь младенца, а невозмутимый Финнарт проводил дни с королем — безупречный, ироничный, но уже обреченный недугу. Если Арранский бастард лелеял какие-то планы по смене династии, Белокурому о том известно не было. |