Книга Клятва Хана, страница 53 – Наташа Айверс

Гизем побледнела. Её подруга-сплетница вспыхнула и вскочила, будто ошпаренная. Одежда её задела чей-то узор — кто-то недовольно шикнул. Остальные женщины — молча, но с явным осуждением — отвернулись. Гизем с подружкой метнулись прочь, будто земля под ними загорелась.

С минуту стояла тишина. Потом, будто по приказу, женщины вновь склонили головы, вернувшись к своему делу. Кто-то поправил узор, кто-то расправил ленты, и шорох шерстяной нити снова зазвучал, как ветер в траве.

— Без стыда, — пробормотала одна, не поднимая глаз. — У ханского круга языком не трясут.

— Кто свою цену знает — молчит, — отозвалась другая. — Кто цену потерял — треплется, чтоб хоть шумом прикрыть свой позор.

Одна из пожилых женщин, с резкими скулами и прямой спиной, глубоко вздохнула и перевела взгляд на Ли Юн:

— Не обращай внимания, чырайым. Мужчины не ту женщину помнят, с кем делили ночь в прошлом. А ту, к чьим рукам они возвращаются сами в настоящем и с кем разделят старость в будущем.

И рядом, почти шёпотом, другая добавила:

— Он может взять любую. Но каждую ночь возвращается в шатёр к тебе.

Это было не заискивание. Это была поддержка.

Ли Юн опустила взгляд, чтобы не выдать, как дрожат пальцы. Но всё равно вышивка плыла перед глазами.

Ашлик подошла и присела на корточки рядом с Ли Юн, будто разглядывая узор.

— Прошлое мужа — это как пепел, — сказала она, глядя той прямо в глаза. — Его сметают и выбрасывают. Ты не должна оглядываться, чырайым. Только вперёд.

Ли Юн кивнула. Медленно. Но внутри… впервые — разгоралось пламя, которому она не знала названия. Оно лизало ей грудь изнутри, тянуло жилы, обжигало горло. Она слышала этот голос, это «звал Басар…», этот «не раз…» — и будто яд заполнял её душу. Представив, как — Басар — смеётся, запрокинув голову, как прикусывает губу, ложась на войлок, как выгибается под рукой хана… Ли Юн чуть не выронила иглу. Сердце колотилось. Ей вдруг захотелось вцепиться в волосы той красивой девицы, сбить с неё эту насмешку и тащить, тащить по траве, пока из косы не вылетят все бусины. Хотелось закричать: «Он мой! Мой, слышишь⁈ Не тронь его, я — его жена. Ты для него — никто!»

Он был с ней две ночи назад. Его горячая кожа, его сбитое дыхание, его руки, губы, что пронеслись по ней, оставляя следы глубже ожогов. Он шептал ей на ухо, целовал в шею, гладил живот — будто берёг. Он был в ней, над ней, вокруг неё — тяжёлый, жадный. Её. И даже когда она засыпала, чувствовала: его дыхание — у виска.

Она была не первой. Но она станет последней.

Тот день прошёл в молчании — словесном, но не внутреннем. Пока руки двигались по ткани, мысли уводили её в бескрайние степи: к шатру хана, к его дыханию, к воспоминаниям о ночи. К тому, что он говорил шёпотом. И к тому, чего не сказал.

Вечером она вышла из женского круга, сохранив лицо, как и подобает ханской жене. Но в груди — всё ещё звенел тот голос, змеиной гладкостью ползающий по спине: «Он не откажется… она лучше всех…»

Она не знала, слышал ли хан. Не знала — скажет ли ему кто-то. И не хотела быть той, кто жалуется. Она не знала, что то, что осталось непроизнесённым в женском кругу, уже разносилось шёпотом по ставке.

В другом шатре, где говорили о границах и караванах, хан уже знал.

Совет закончился раньше обычного. Хан не стал выслушивать все доклады на сегодня. Только самые важные. Он сидел, опершись подбородком на руку, слушая, казалось бы, рассеянно. Но его военачальники, что знали его близко, видели — он не был рассеян. Он выжидал.