Книга Клятва Хана, страница 72 – Наташа Айверс

Он усмехнулся. Это слово он запомнил ещё тогда, когда приезжал за женой в танский дворец. И слышал он его не в залах для почётных послов, а на заднем дворе, среди слуг. «Ша-гуа!» — кричали женщины, когда кто-то из их сыновей выбегал под ноги лошадям, когда упрямец — то ли муж, то ли брат — уходил в горы, забыв взять тёплый плащ. Так в Поднебесной бранились на родных и близких. На тех, кого любят. На глупцов и упрямцев. На своих.

Он не понял всех слов, но это было не важно. Потому что слышал в её голосе всё: страх, радость, облегчение, злость на него, на себя, на богов, что испытывают их, и на судьбу, что не даёт покоя.

Он просто стоял. И обнимал. Пока она била его кулаками, гладила, а потом снова ругала. И только усмехался — потому что понял: если его хатун ругается — значит, всё хорошо.

…И тогда его накрыло. Волной — стремительной, безудержной. Облегчением — тяжёлым, как дождь после засухи. Он не сказал ни слова — просто поднял её лицо и накрыл её губы своими. Грубо, голодно. Словно хотел убедиться, что она — не сон. Его руки сжали её в кольцо объятий так крепко, что у неё перехватило дыхание.

Но она не отпрянула. Не испугалась.

Ли Юн подалась вперёд навстречу ему, как натянутая струна. Вцепилась в его шею, обвила его руками, целовала его лицо, щеки, лоб, шею, как будто сама не верила, что он — хуожэ — живой. Что он рядом. Даже несмотря на пот, пыль, кровь, — её губы метались по нему, ловили, будто боялись снова потерять.

Он подхватил её под ягодицы — и она тут же обвила его ногами. Откинулась назад, запрокинула голову, застонала, выгнулась, а потом потянулась к завязкам на его одежде. Но тут его взгляд опустился — и он заметил: её грудь и руки в крови.

Баянчур замер.

— Где? — прохрипел он, поставив её на пол. Сорвал с её плеч тунику и стал осматривать грудь, живот и плечи — в поисках раны.

Ткань была пропитана кровью, особенно на груди — там, где грудная повязка. Он замер, затем схватил ткань и с силой рванул в стороны. Материя поддалась — с треском. Повязка упала.

Ли Юн вздрогнула, вцепилась в его плечи, но не отстранилась.

И он увидел: ни одной раны не было. Только ссадины, пятна чужой крови, и её кожа — целая. Целая!

Он шумно выдохнул, закрыл глаза, прислонился лбом к её груди. Потом, молча, потянулся к бочке с водой. Смочил тряпицу, начал осторожно смывать кровь с её кожи, шеи, плеч, живота. Его пальцы дрожали, движения были бережны — как у мужчины, что прикасается к живому чуду, вырванному у самой смерти.

Но она не искала утешения, в ней вспыхнул огонь — не ярости, нет — а жажды жизни. И страсти, что сильнее страха.

— Мой… — шептала она, снова и снова. — Мой…

Она хватала его за руки, тянула к себе, целовала, покусывала плечи и шею, пыталась сорвать с него одежду, шипела, будто дикий зверь в западне, когда он не давался ей, продолжая отмывать её ладони и лицо. А он смеялся — коротко, тихо, но в этом смехе была жизнь. Пока её рука не опустилась между ними. Она оттянула его штаны и, скользнув внутрь, сомкнула пальцы на его члене. И тогда — смех оборвался.

Он резко втянул воздух сквозь зубы. Глаза потемнели.

— Сама напросилась, — прохрипел он, отбросив пропитавшуюся грязью и кровью мокрую тряпицу в сторону. Его глаза тут же потемнели. — Теперь не отпущу.