Книга Закон против леди, страница 137 – Юлия Арниева

Имя подействовало как удар. Таббс побледнел.

— Четыреста, — процедил он сквозь зубы.

— Четыреста пятьдесят. Letzte Wort. Последнее слово.

Тишина. Часы тикали на стене. Хокинс сопел у двери.

— Ладно, — выдохнул Таббс. — Четыреста пятьдесят. Но у меня столько наличными нет. Триста сейчас, остальное векселем.

— Нет. — Я покачала головой. — Только наличные. Никаких… как это… бумажек.

— Да ты что, парень? Мой вексель любой банк в Сити примет!

— Может, примет. Может, нет. — Я пожала плечами. — Я иностранец. Нет поручителей. Нет связей. Кто мне обналичит бумажку от… — я махнула рукой, — от незнакомого пивовара? Золото или я ухожу.

Таббс побагровел, засопел, забарабанил пальцами по столу. Но я видела, он уже попался. Попробовал портер. Понял, сколько можно сэкономить. Теперь не отпустит.

— Хокинс! — рявкнул он наконец. — Тащи кассу! Всю, какая есть!

Следующие двадцать минут я смотрела, как он опустошает железный ящик. Золотые гинеи. Серебряные кроны. Мятые банкноты. Он пересчитывал, откладывал, бормоча проклятия.

— Четыреста тридцать семь, — сказал он наконец, отодвигая кучу денег. — Это всё. Больше в кассе нет.

— Мы договорились на четыреста пятьдесят, — сказала я холодно.

Таббс хмуро на меня посмотрел. Я видела, как в его маленьких глазках что-то мелькнуло. Расчёт? Жадность? Мысль о том, что проще придушить тощего иностранца в кабинете, чем расставаться с деньгами?

— Кстати, мистер Таббс, — добавила я, будто невзначай. — Мой знакомый ждёт меня в кэбе. На улице. Он знает, куда я пошёл и зачем. Если я не вернусь через… — я посмотрела на часы на стене, — через полчаса, он пойдёт к констеблю. Verstehen Sie? Понимаете, ja?

Лицо Таббса дрогнуло. Что-то в его взгляде погасло — та искра, которая мне не понравилась.

— Не учи меня вести дела, немец, — буркнул он. — Я честный торговец.

— Ja. Конечно.

Он заскрипел зубами. Полез в карман жилета, вытащил несколько монет, бросил на стол. Потом в другой карман. Потом выдвинул ящик стола, порылся среди бумаг и печатей, выудил ещё горсть серебра.

— Четыреста сорок четыре… сорок шесть… — он считал сквозь зубы, багровея всё сильнее. Хлопнул себя по бокам, проверяя карманы сюртука. Вытряхнул последние монеты.

— Ровно четыреста пятьдесят. — Он отодвинул кучу денег ко мне с таким видом, будто отрывал от сердца. — Забирай. Теперь рассказывай. Как это делается.

Я сгребла монеты в мешок. Когда последняя гинея исчезла в холщовой глубине, Таббс откинулся на спинку кресла и уставился на меня выжидающе.

И я рассказала. Медленно, подбирая слова, изображая человека, которому трудно даётся чужой язык.

Про то, как выбирать светлый солод, хорошо… как это… пророщенный. Про то, как жарить на сухой сковороде, без масла, мешать постоянно, пока не станет чёрный. Про температуру — не слишком низко, не слишком высоко. Про помол — мелко, в порошок. Про пропорции — сколько на бочку.

Когда я закончила, Таббс смотрел на меня с выражением человека, которого только что ограбили средь бела дня.

— И это всё? — выдавил он. — Просто… пожарить?

— Да. Это всё.

— Но это же… — он потряс головой. — Это же так просто!

— Danke за дело, мистер Таббс. — Я встала, спрятав тяжёлый мешок за пазуху сюртука. — Приятно было… как это говорят… иметь с вами дело.

И вышла, не давая ему опомниться. Хокинс посторонился, пропуская меня, и я вышла в коридор, пока Таббс ещё сидел с открытым ртом.