Книга Закон против леди, страница 163 – Юлия Арниева

Мэри действительно удалось неплохо закупиться. Теперь у нас были три мягкие пуховые перины, на которых спать одно удовольствие. Четыре одеяла, тёплых, стёганых, пахнущих лавандой, которой их когда-то перекладывали в сундуках. Два комплекта постельного белья, не новые, но чистые и крепкие, с вышитыми инициалами прежних владельцев в уголках наволочек. Медный котёл, начищенный до блеска. Таз и кувшин расписного фаянса, с синими цветами по белому полю, щербатые по краям, но всё ещё красивые. Дюжина восковых свечей, толстых, добротных, что горели ровным жёлтым пламенем и не воняли прогорклым салом. И медная грелка с длинной ручкой, которую Мэри каждый вечер наполняла горячими углями и проводила по простыням, прежде чем я ложилась спать.

За всё про всё она отдала одиннадцать фунтов и четыре шиллинга, и я подумала, что в лавках это обошлось бы втрое дороже.

Дом постепенно обретал обжитой вид. Вымыли окна, и свет, раньше едва пробивавшийся сквозь мутные стёкла, хлынул в комнаты, безжалостно высвечивая всё то, что ещё не успели убрать. Выскоблили полы в гостиной и спальнях. Очистили камин от вековой копоти, которая въелась в кирпичи так, что отдиралась только ножом. Перетряхнули тюфяки, выбив из них облака пыли во дворе, под укоризненным взглядом соседского кота, который наблюдал за нами с забора.

Теперь мы спали на мягких перинах, укрывшись тёплыми одеялами, и по утрам я просыпалась не от холода и не от ломоты в спине, а от солнечного света, бившего в окно, и от запаха свежего хлеба, который Мэри успевала принести из пекарни до моего пробуждения.

Но праздность не шла мне на пользу. Первые два дня я металась по дому как тигрица в клетке, не зная, куда деть руки. Бралась за тряпку, и Мэри тут же отбирала её с укоризненным вздохом. Пыталась помочь на кухне, и Мэри мягко, но настойчиво выпроваживала меня в гостиную. Садилась у окна и смотрела на улицу сквозь щель в занавесках, и каждый прохожий казался мне соглядатаем Колина, каждый стук в дверь заставлял сердце замирать.

На третий день я велела Мэри купить бумагу, чернила и перья.

— Для писем, госпожа? — спросила она, и в голосе её мелькнула тревога.

— Для записей.

Бумага оказалась грубоватой, желтоватой, с вкраплениями каких-то волокон, но для моих целей годилась. Перо, правда, пришлось чинить самой, срезая кончик под нужным углом, и первые строчки вышли кривыми, с кляксами, пока рука не вспомнила навык, которым тело Катрин владело с детства.

Я писала по-русски. Кириллица ложилась на бумагу непривычно, буквы казались чужими после дней, проведённых среди латиницы. Но именно это и было нужно: записи, которые мало кто в этом городе сможет прочесть. Даже если бумаги попадут в чужие руки, никто не поймёт, что за странные закорючки на них нацарапаны.

Я писала всё, что помнила из будущего. Всё, что могло бы пригодиться. Всё, что можно было бы воспроизвести или продать.

Микробиология: чистые культуры дрожжей, как их выделять и хранить. Здесь пивовары и пекари использовали пивную гущу или старую закваску, передавая из поколения в поколение вместе с болезнями и порчей. А я знала, как получить чистую культуру, как её размножить, как сохранить. Это знание стоило целое состояние, если правильно им распорядиться.

Пастеризация: нагревание до определённой температуры, чтобы убить вредные микроорганизмы. Молоко, вино, пиво — всё можно было сделать безопаснее и хранить дольше. Здесь об этом даже не догадывались, а я помнила и температуры, и время выдержки.