Книга Очешуенная история, или Драконья распродажа в Аргарии, страница 150 – Ника Калиновская

Герцог говорил о нас так, будто мы были просто жетонами в игре. И это раздражало больше всего.

Малкольм с какой-то демонстративной небрежностью передал меня Морлану.И я почувствовал, как пальцы дяди сжали мой локоть, а внутри всё похолодело. Уж кому-кому, а младшему брату императора было прекрасно известно, чью руку он держит. И эта рука явно предназначалась не для родственных объятий.

Похоже, мы сами вырастили у себя в сердце империи змею.

Алисандра, стоявшая чуть в стороне, всё это время была словно на взведённой пружине. Я заметил, как её глаза метнулись к нам, когда люди Морлана перехватили меня, удерживая рядом. Во взгляде девушки мелькнуло отчаяние — неважно, кто перед ней: король, император, совет или десятки вооружённых магов — она всё равно готова была сорваться и поспешить ко мне.

И принцесска действительно шагнула вперёд, сжав кулаки и уже собираясь кинуться сквозь ряды чужаков, но в тот же миг на её запястье легла ладонь Легария.

— Нет, — прозвучало тихо, но властно.

Алисандра обернулась к отцу, и я ясно видел её отчаяние. В глазах девушки сверкнули злые слёзы, но король лишь покачал головой. Его лицо было мрачным и усталым, но в этом движении читалась непреклонность: он понимал, что сейчас — не её бой.

Принцесса замерла. Секунда борьбы — и она застыла на месте, глядя на меня так, будто пыталась силой взгляда прорвать цепи и стены. А мне оставалось только встретить её глаза и постараться держаться прямо, даже если внутри всё сжималось от боли.

Алисандра

Предательство обожгло сильнее любого заклятия. Малкольм… тот, кто с детства был рядом, кто всегда казался почти вторым отцом, вдруг стоял напротив — хищно холодный, чужой, с той самой тенью в глазах, которую я раньше упорно не замечала. Я всегда верила, что он — часть нашей семьи, опора, человек, на которого можно положиться. И теперь весь этот мираж рухнул в один миг.

Но боль была двойной. Потому что я чувствовала — не только моя вера разбивалась о камни. Через нить, связывавшую меня с Кристофом, перетекали его эмоции: резкий шок, глухое неверие и боль, слишком тяжёлая, чтобы он успел её скрыть. Это был его родной дядя. Родная кровь. Тот, кто должен был защищать, а оказался первым, кто воткнул нож.

И на миг мы словно разделили одно и то же сердце, разорванное предательством. Мне хотелось закричать, броситься к нему, но в тот же миг я ощутила, как он закрылся, спрятав свои чувства, будто поставил щит. Не для себя — для меня.

А Драгонийский и Стинский уже играли свою партию. Всё выглядело до смешного рассчитанным: переворот был устроен показательно и открыто, на глазах у тех, кто ещё сомневался. Чтобы каждый понял: король бессилен, его власть рушится, а новый хозяин уже здесь. Они знали, что делают. Они хотели не просто забрать власть — они хотели её опозорить.

И хуже всего было осознавать, что им это почти удалось.

А затем всё стало похоже на дурной сон, вязкий и жестокий. Сначала — смелость лорда Кренийского. Я никогда не ожидала от него подобного: громкий, резкий, часто слишком самоуверенный — и вдруг он выступил в защиту моего отца, единственный из всех не побоялся бросить вызов заговорщикам.

Я видела, как его лицо исказилось от боли, когда неизвестный маг ударил лорда заклятьем. Видела, как он пошатнулся, и как Лаванда, обычно холодная и надменно-сдержанная, вдруг рухнула рядом, забыв обо всём, кроме отца. Она прижимала руки к его ране, словно её отчаяние могло остановить кровь, моя одногруппница кричала, звала на помощь, не стесняясь ни слёз, ни дрожи в голосе.