Книга Полуночные ведьмы, страница 96 – Элизабет Бекер

Тетя помрачнела и сделала долгую паузу.

— Он был очень набожным, – вновь тихо заговорила Сесиль, рассеянно глядя вдаль, словно снова очутилась в своем прошлом. – И контролировал всё и вся. Мать страшно боялась, что он узнает о нашем даре целительства. Она говорила об этом, только если отца не было дома. Он не разрешил бы ей работать, помогать людям в городе. Когда они поженились, он запретил ей даже дома пользоваться травами. Возможно, когда-то он и любил маму, но я видела только жестокость по отношению к ней. И он пришел в ярость, когда узнал о том, что я делала.

Элен подумала об отце, о его доброте. Он не подозревал об их с матерью даре, но был очень мягким. Она часто вспоминала, как папа ставил ее, маленькую, ножками на свои ступни и танцевал с ней. Или подкидывал высоко в воздух. И она никогда не боялась, потому что знала: папа всегда поймает ее.

— Он отрекся от меня, – продолжала Сесиль, – сказал, что двери родного дома для меня закрыты. А если мама посмеет помогать мне, он убьет ее. Так я осталась совсем одна.

— Почему ты не вернулась в Кордон? – спросила Элен.

— У меня не было ни гроша. – Тетя перебирала четки на шее. – И даже если бы я нашла способ вернуться, я бы тоже… Мой отец был прав. Во мне крылось зло. Я хотела прощения, потому что сама не могла простить себя за то, что из покоя вечности вернула этих солдат лишь для того, чтобы они снова умерли в грязи на поле боя. Мне требовалось… отпущение грехов. И это место меня спасло. Меня приняли, дали кров и цель существования.

— В монастыре знают о твоем даре?

Сесиль отрицательно покачала головой.

— Когда я пришла, здесь была только мать-настоятельница. Я исповедовалась ей и была готова покаяться перед священниками для отпущения грехов. Но она велела мне молчать. Мать-настоятельница была полна добродетели и сострадания, она сказала, что я дитя Божье и могу вести праведную жизнь. Но Беатрис хотела уберечь меня, поскольку хорошо знала, что происходит в мире и как опасны такие признания. И заверила меня, что Бог видит мое раскаяние и этого достаточно.

Элен смотрела на тетю, словно видела ее впервые. За строгостью и непреклонностью скрывалась испуганная, изгнанная семьей девочка, которая так отчаянно хотела найти дом.

— Мне очень жаль, – пробормотала Элен, – и я сочувствую тебе. Но твой отец был неправ. Ты ведь теперь знаешь.

— Возможно, – отозвалась Сесиль. – После Дьеппа. Там я помогла многим мальчикам уйти спокойно. Трудно воспринимать такие события как Его творение. Откровенно говоря, Элен, я много сомневаюсь последнее время, но совершенно убеждена, что жизнь священна. И смерть тоже. Будучи медсестрами, мы стоим на страже и того, и другого. Предать одно – значит предать другое. Мы помогаем душе жить, если ей суждено жить. И помогаем умереть, если пришло ее время.

Слова Сесиль перекликались с тем, что говорила мать, но Элен не видела в смерти ничего священного: она видела в смерти врага. Тут она оставалась испуганной маленькой девочкой, как и в детстве. Мать учила ее, что в конце жизни тоже есть красота, но Элен не хотела это принимать. Поэтому Агнес брала дочь с собой только в тихие дома, где показывала, как обмывать тело, закрывать глаза, укладывать руки с цветами на груди так, чтобы казалось, будто покойники спят. «Конец жизни не такой, как ты думаешь, – всегда говорила она дочери. – В ней есть покой. Мертвые в безопасности, их боль ушла. Ее теперь несут живые. И мы должны брать эту боль на себя как целительницы, Элен. Всегда».