Книга Волшебная кондитерская в сером городе, страница 17 – Стаси и Элен Твенти

...Рыба...

Андрей вздрогнул. Что это было?

Кот снова мяукнул, глядя на него снизу вверх.

...Хозяин странный. Стоит. Лучше бы дал рыбов...

Андрей замер. Он не верил своим ушам. Вернее, мыслям. Он медленно опустился на корточки. Кот посмотрел на него.

...О. Опустился. Сейчас будет гладить. Надеюсь. А потом даст рыбов...

Заклинание сработало. Но оно зацепилось не за Киру за толстой дверью, а за ближайшее живое существо — за кота!

...Погладь меня. Нет, не там. Левее. За ухом. О, да-а-а. Хорошо. А теперь — рыбов...

Андрей смотрел в наглые зеленые глаза Мурзика, слушая этот бесконечный одноклеточный поток мыслей о еде и ласке, и ему стало смешно. Смешно и грустно одновременно. Он потерпел полное фиаско.

Действие заклинания закончилось так же внезапно, как и началось. В голове снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь обычным кошачьим «мяу».

Он встал. Посмотрел на бардак на кухне, на непробиваемую дверь в комнату дочери, на кота, который постоянно требовал еды, и почувствовал, как усталость наваливается на него свинцовым одеялом.

Андрей не мог больше здесь находиться.

— Все, Кира! — крикнул он, перекрывая музыку. — Собирайся! Мы уходим!

— Куда?! — донеслось из-за двери.

— Пить кофе! — рявкнул он. — Мне срочно нужен кофе. Где-нибудь, где тихо. И где нет котов, думающих о рыбе.

Это было начало их самой громкой ссоры. Ссоры, которая выплеснется на улицы и, по воле судьбы, приведет их на порог единственного места в городе, где им смогут помочь. Но в тот момент Андрей об этом еще не знал. Он просто хотел кофе.

После ухода Изольды Арнольдовны в воздухе еще долго витал невидимый холодок. Кондитерская, обычно пахнущая ванилью и карамелью, теперь хранила резкий запах мороза, словно духи Изольды были сделаны из гнева. Даже уютные фонарики под потолком, казалось, светили чуть тусклее.

Алина даже открыла дверь, чтобы впустить в кондитерскую немного свежего осеннего воздуха и прогнать остатки ледяного напряжения. Борис, оскорбленный до глубины души эпитетом «сельскохозяйственное животное», демонстративно отвернулся к стене и делал вид, что спит.

Тишину, которая медленно возвращалась в кондитерскую, разорвал яростный звон колокольчика. Он забился так, словно в него попала молния. Дверь распахнулась, и в магазинчик буквально ввалились два человека, окутанные аурой ссоры.

Первым был мужчина лет под сорок, с взъерошенными волосами и отчаянием в глазах. За ним, словно тень, следовала девушка-подросток. Она была с ног до головы одета в черное: тяжелые ботинки, рваные джинсы, балахон с изображением черепа. На запястьях у нее было столько кожаных браслетов и металлических цепей, что они тихо звенели при каждом ее гневном жесте. Ее лицо было бледным под слоем белой пудры, а глаза густо обведены черным карандашом, что делало ее похожей на рассерженную панду.

— Я просто не понимаю, что я делаю не так! — воскликнул мужчина, всплеснув руками. Он, казалось, обращался не к дочери, а ко всему миру. — Я работаю на двух работах, чтобы у тебя все было!

— Мне не нужны твое «все»! — отрезала девушка, и ее голос прозвенел, как разбитое стекло. — Я просто хочу, чтобы ты меня не трогал!

— Не трогал?! Кира, ты моя дочь! Я не могу тебя «не трогать»! Твоя учительница по рунологии вчера прислала мне магическую весточку! Снова прогул!