Книга Фамильяр на мою голову! Книга 2, страница 18 – Надежда Мамаева

— Все замечательно, — я тоже врала с самой искренней улыбкой. — Декан нахваливает. Говорит, мои переводы лучшие!

— Я так и знала! — Мама просияла. Да, порой выбивая вселенцев (правда, казалось, что вместе с ними и дух из их носителя), Мариса Кавацевич была грозна. Но сейчас, дома, она держалась по-иному. Даже ее тьма, что обычно растекалась под мамиными ногами, словно съежилась до невыразительной, почти обычной тени. Как же папин арест матушку подкосил… Мне захотелось ее обнять в ответ, защитить… А мама меж тем добавила: — Ты у меня умница. Пойдем на кухню, я приготовила твои любимые клецки.

Я послушно двинулась за ней, чувствуя на груди тепло кулона, в котором бабуля осуждающе и грозно (зная Бру, иначе просто быть не могло) молчала. Правда, не знаю, что ее возмущало больше: то, как мама превратилась в бледную тень самой себя прежней, или то, что она, Брунгильда Тросо, экзорцист в шестом поколении, пряталась от собственной дочери, как какой-то воришка от стражника.

— Мам, — спросила я, усаживаясь за кухонный стол, на котором уже стояла тарелка, полная супа с клецками, — у тебя сердце... как?

— Нормально, — она махнула рукой. — Лекарь сказал, главное — не нервничать.

— Вот ты и не переживай…

— Это как умирающему сказать: ты не подыхай, или роженице, из которой дитя вот-вот появится, — потерпи, — фыркнула мама.

— Все будет хорошо, — выдохнула я и положила свою руку поверх ее.

Мама посмотрела на меня с печалью человека, который готовился принять неизбежное.

У меня в горле встал ком. И суп я ела через силу, лишь бы порадовать матушку. Она старалась, сметану, зелень добавила вон… А потом рассказала ей выдуманную историю о том, как лингвисты спорят о тонах рассветного наречия. Мама слушала, смеялась в нужных местах, и я чувствовала, как ложь въедается в меня.

Бабуля же молчала: держала и данное слово, и просто все свои слова при себе. Хотя, как по мне, лучше бы заговорила. Может, так удалось бы избавиться от щемящего чувства в душе… Правда, взамен я бы обзавелась головной болью, но это был бы неплохой обмен.

Правда, даже когда я поднялась в свою комнату и легла в постель, единственное, на что расщедрилась бабуля, было:

— Не думала я, что все так…

И вновь затихла. А утром мы поехали с мамой на свидание к отцу.

Прингорская тюрьма находилась на восточной окраине столицы, за старой городской стеной. Ее величали не иначе как «Живым погостом», и это название было, мягко говоря, преуменьшением.

Мы прошли через первый пропускной пункт — массивные ворота из черного металла, несмотря на их немалый вес, даже не скрипнули. Стражники в тяжелых доспехах изучали наши документы так долго, будто надеялись найти в них что-то запрещенное или хотя бы странное. Да хоть упоминание нор и котиков или радуги. Но канцеляристские строки текста разрешения на свидание несли в себе сухость, строгость и страдания для читателя.

Второй пункт оказался проверкой личных вещей. У меня забрали сумку, оставили только кулон как украшение. Стражник поднес его к артефакту, который загорелся зеленым, похоже не признав в камушке опасное орудие для побега. Затем нас с мамой пропустили дальше.

Третий пункт представлял собой длинный коридор, выложенный серым камнем, со следящими и сканирующими заклинаниями, которые тянулись под потолком вдоль стен по обе стороны. Казалось, под мерным светом этих плетений меня не то что раздели, а просветили по слоям: кожа-мышцы-кровь с лимфой… в общем, до костного мозга как минимум!