Книга Фамильяр на мою голову! Книга 2, страница 19 – Надежда Мамаева

И наконец мы вошли в нее — комнату для свиданий.

Небольшое помещение со столом во всю длину от стены до стены. Тот посередине оказался разделен металлической решеткой. С одной стороны от нее — дверь из нашего коридора, с другой — из арестантского. И, знамо, надсмотрщик за всеми приговорами — как обязательная часть этого дивного интерьера.

По ту сторону железных прутьев уже сидел отец, который похудел, побледнел, приболел — и какие там еще есть паршивые слова на «п» и все остальные литеры алфавита? А еще его свет, который всегда окружал его ореолом, почти потух.

А вот седины в волосах прибавилось. Хотя казалось бы: куда еще-то? Он и так белый, как лунь, был.

Но глаза — папины глаза, добрые, светлые, были все теми же.

— Мариса... — он выдохнул, вскочил, прижал ладони к решетке. — Анита...

— Сидеть! — рявкнул надсмотрщик на отца, словно тот был собакой.

Папа нехотя опустился на скамью. Такие правила.

Мама села напротив, положила свои руки на стол. Касаться заключенных тоже было нельзя: вдруг что передашь? Тепло поддержки или амулет… Кто что…

Так что оставалось лишь смотреть. И говорить. Всего четверть часа. Малость, когда хочется сказать так много.

Но маме и папе, казалось, и слов не нужно. Они сидели, просто глядя друг на друга. Я стояла сбоку, чувствуя себя лишней.

— Ани, — отец перевел взгляд на меня, — как учеба?

— Отлично, — соврала я и выдала уже озвученное маме про похвалу декана.

— Я горжусь тобой, — отец улыбнулся. — Гордился и всегда буду го…

Надсадный кашель помешал ему договорить. Мама рванулась было к мужу, но окрик охранника остановил ее, не дав даже привстать.

Мама заплакала. Тихо, без звука, только плечи вздрагивали.

— Не надо, Мариса, не сожалей. — Папа вздохнул. — Мы все не вечны… Я просто чуть раньше тебя.

Моя мама не умела прятать горечь, глотать обиды. Смелая, решительная, сильная… Раньше казалось, что ее ничто не может сломать. Как же я ошибалась.

— Но ты будешь жить, Мариса! Слышишь! Будешь! И я ни о чем не жалею! — продолжил отец твердо. — Слышишь меня? Ради меня. Ради нашей дочери. Обещай мне! Поклянись, что будешь радоваться, смеяться, не вспоминай меня в ежедневной суете, когда все, чем я был, станет тленом. Я не хочу мешать течению твоей жизни, — он запнулся, и я видела, каких усилий ему стоило продолжать, побороть чувства и сдавившую грудь чахотку. — Мариса, я люблю тебя. Глубоко и нежно. И единственное, чего хочу, — чтобы ты была счастлива. Чтобы ты жила…

— Как ты можешь?! — вскрикнула мама. По ее щекам текли слезы. Без единого всхлипа. Просто лились, и она их даже не замечала.

— А я люблю тебя. — Папа посмотрел на нее с такой нежностью, что у меня сердце разрывалось. — Поэтому и прошу. Если я не вернусь с каторги... не хорони себя. Ты слишком яркая, чтобы гаснуть под вдовьим покрывалом.

Мама уткнулась лицом в свои ладони и зарыдала. Я стояла рядом, сжимая кулон, и чувствовала, как он нагревается все сильнее.

— Все будет хорошо, — выдохнул отец.

И Мариса взорвалась:

— Хорошо… Что — хорошо? — в отчаянии выкрикнула она и ударила кулаками по столу.

— Говорит он «хорошо»! Но лжет отвратительно! — ба все же не выдержала.

И тут же с отцом произошла перемена. Его глаз дернулся, спина выпрямилась, пальцы вцепились в столешницу так, что костяшки побелели, а по дереву пошла трещина — все же отец был силен… Недаром его фам — белый медведь.