Книга Аркадия, страница 206 – Эрин Дум

— А как сейчас парень? К нему прислали психолога?

— Он не хочет с ним говорить. Он вообще ни с кем не разговаривает.

— Ну он ведь до сих пор в шоке: ранение, кровь на полу, отец в наручниках… Неудивительно, что тебя попросили присмотреть за ним.

— Он только и делает, что спрашивает о ней.

— О ней? О ком?

— Ты что, не понимаешь? О той девушке. Той, что была рядом с ним.

— Ах вот оно что!

— Мы уже много раз пытались объяснить ему, но…

Мне надоело их слушать. Они болтали еще долго. Я не обращал на них никакого внимания, пока до меня не донесся звук удаляющихся шагов – одна из них ушла.

Ручка двери опустилась. В проеме появилась женщина средних лет с двойным подбородком. На ней была форма медсестры, волосы мышиного цвета стянуты в хвост. Она уже собиралась войти, но застыла, встретившись со мной взглядом.

Я стоял у распахнутого окна, скрестив руки на груди. В моих глазах читался очередной вызов, а в больничной рубашке я выглядел так, как будто сбежал из психушки.

— Вы знаете, что отсюда все слышно? – мой голос рассек тишину, как щелчок хлыста.

Фрэнсис, моя медсестра, страшная сплетница, обожавшая совать нос в чужие дела, открыла рот да так и замерла, не зная, что сказать, а потом, чтобы выйти из положения, снова сорвалась на крик:

— Я вам уже тысячу раз говорила, что нужно лежать спокойно! Не заставляйте меня снова звать охрану!

— Так ведь ты моя охрана, разве нет?

— Это больница! Вы меня поняли? Здесь нельзя делать все, что вам вздумается!

Боже, она ведь права. В прошлый раз застукала меня с сигаретой и устроила настоящий скандал, но я лишь уставился на нее глазами безумца.

Я не шел на контакт. Из меня вышел никудышный пациент. Если меня до сих пор не вышвырнули отсюда пинком под зад, то лишь из‐за вспышек камер у стен больницы, да и врачебная этика требовала заботиться о пациентах, даже о придурковатых.

— Мистер Йорданов! – рев журналистов снова ворвался в мою комнату на первом этаже через открытое окно. Они уже несколько дней осаждали парковку, и я обернулся, глядя на них через плечо.

— Сюда! Мистер Йорданов, пару слов!

Я уже наговорил им достаточно, и слова те были далеко не цензурные. На этот раз я ограничился средним пальцем.

— Ведите себя как взрослый человек! – снова завопила Фрэнсис, она, казалось, увядала прямо на глазах, измученная попытками держать меня под контролем. – И закройте наконец это чертово окно!

Я сделал, как она сказала, захлопнул окно и обернулся к ней. И тогда заметил, что ее руки крепко сжимали спинку инвалидного кресла.

Я посмотрел на него так, будто хотел испепелить взглядом.

— Ты же не думаешь, что я туда сяду.

— Вас ждут на перевязку. Напоминаю: вы лежите здесь из‐за травм. Помните, что вам наложили двадцать пять швов или нет? – выпалила она.

Я уставился на эту металлическую ловушку, чуть склонив голову, потом поднял глаза – на лице Фрэнсис отразилась смесь злости и отчаяния.

Фрэнсис, Фрэнсис, Фрэнсис…

Милая Фрэнсис.

Она напряглась, когда я одарил ее наглой улыбкой. Отошел от окна, залитого июньским солнцем, и медленно двинулся к ней. Шаги спокойные, уверенные, движения выверенные. Я приближался, как прирученный хищник, с которого она не сводила глаз ни на секунду. Остановился прямо перед ее морщинистым лицом, возвышаясь над ней на целую голову. Она мне в матери годилась, но это не помешало мне тихо и соблазнительно произнести: