Книга Аркадия, страница 208 – Эрин Дум

Я глухо рассмеялся. Иногда смех все еще отзывался болью: кожа вокруг ран неприятно натягивалась, от каждого глубокого вдоха швы как будто расходились. Повязки были затянуты так туго, что я едва мог пошевелиться, и я был уверен: Фрэнсис так наказывала меня.

Милая Фрэнсис.

— Если будешь продолжать в том же духе, тебя выгонят.

— Все равно выгонят. Мои раны почти поверхностные. – Я взглянул на кактус, который кто‐то поставил на ее тумбочку. С тех пор как она призналась, что это тот самый Тимми, к которому она когда‐то собиралась «вернуться», мне казалось, что эта самодовольная колючка смотрит на меня с вызовом. – Где твоя мать?

— Поехала домой. Врачи ей посоветовали немного отдохнуть. Прошло уже несколько дней, но она до сих пор не отошла от того ужаса, через который прошла из‐за меня. – Мирея нежно провела пальцами по моему запястью. – Говорит, хочет с тобой поговорить. Узнала… ну, я рассказала ей, что ты пытался сделать ради нее.

— Господи, нет! Ты ей рассказала? – простонал я, оглядываясь вокруг будто в поисках спасения, на лице застыли упрек и бессилие.

Она посмотрела на меня так, словно иногда вообще не понимала меня.

— Конечно, рассказала. Обо всем. И Руби с Джеймсом тоже… Кстати, Руби принесла мне Twinkies^[18]. Будешь?

Я цокнул языком с явным недовольством. Уже собирался сказать что‐то неприличное, но сдержался.

— Почему ты все время пытаешься накормить меня какой‐нибудь гадостью?

— Ну попробуй кусочек!

Я поддался, когда она буквально засунула эту сладкую дрянь мне в рот. Все слиплось – язык, зубы, даже мысли. Я только и думал, куда, черт возьми, подевались те больничные правила, когда разрешали приносить пациентам только бульон и картофельное пюре. Губы у Миреи сладкие, как сахар, но пристрастия у нее отвратительные.

— Ну как? Нравится?

— А можно запить это «Доместосом»?

— Идиот.

Я проглотил эту несъедобную массу и понадеялся, что добавки не последует. Мирея осторожно устроилась удобнее рядом со мной. Кровать была приподнята, чтобы ей было легче дышать, и боль не так мучила. Я всегда садился с противоположной стороны от капельницы с лекарствами. Обнимал ее осторожно и бережно, стараясь нигде не надавить. Мирея останется здесь еще довольно долго.

— Они все время называют тебя Йордановым. Это… странно.

— Я уже много лет не откликаюсь на эту фамилию, – пробормотал я, – и начинать не собираюсь.

— Мне тоже больше нравится Райкер, если тебе интересно.

Она опустила голову мне на плечо. А я просто вдыхал ее запах, слушал голос и убеждался, что сердце под больничной рубашкой бьется.

Она перебирала мои пальцы и рассказывала, что те два болвана, ее друзья, наконец‐то поцеловались. А для меня было достаточно просто слышать, как она дышит, чтобы забыть о кошмарах, которые снились по ночам, чтобы понять: вот единственное обезболивающее, на которое я согласен.

Каждый раз, закрывая глаза, я снова видел тот день. Опять чувствовал, как она падает мне на грудь. Снова переживал те чудовищные минуты, когда она угасала. И не понимал, где нахожусь.

Я вскакивал, опрокидывал все вокруг, вырывал иглу капельницы в бреду. Сознание все еще туманилось от ужаса, и я так отчаянно хотел увидеть ее.

Ее спасли буквально чудом. Вытащили, что называется, за волосы, ведь ее ноги уже ступали по небу целых полторы минуты. Она гуляла среди звезд, плыла сквозь их сияние.