Книга Я – твое сердце, страница 9 – Валентина Торкья

У человека частота сердечных сокращений составляет шестьдесят-семьдесят ударов в минуту.

В году больше пятисот тысяч минут, или тридцать шесть миллионов семьсот тысяч ударов сердца.

Средняя длина человеческой жизни равняется почти трем миллиардам ударов сердца.

Они кажутся бесконечными, но это не так.

Сколько ударов продлится моя жизнь?

А жизнь Бьянки?

В нашу первую встречу я ее не сразу увидел. Сначала я ее услышал.

Это был крик, достойный Лаудреда с явной тенденцией в финале перерасти в вопль Эксплауда^[1].

Я сидел в своей палате, тестировал разные способы распределения таблеток по группам. Сначала я рассортировал таблетки по цвету, но потом решил попробовать разобрать их по времени, в которое их надо принимать.

Я тогда еще не очень понимал, что у этих разноцветных дисков внутри, но мне нравилось перебирать их. Это давало мне ощущение, что я держу ситуацию в своих руках. В буквальном смысле.

Поэтому я не очень обрадовался, когда из-за этого крика выронил пузырек с красными таблетками и они рассыпались по одеялу, нарушив мою тщательно продуманную композицию.

Я фыркнул, сложил все обратно в три исходные упаковки и поставил на тумбочку рядом с бутылкой воды, заполненной на девяносто процентов, пластиковым стаканчиком и пакетом с десятью бумажными носовыми платками.

Пока я все это проделывал, крики продолжались.

На соседней кровати никого не было, а мама ушла к автоматам за кофе.

Поэтому я встал, надел синие тапочки и выглянул из палаты в коридор. По нему, как обычно, ходили туда-сюда медсестры и врачи. На первый взгляд – ничего необычного. А крик между тем не стихал. Разве в больнице не должны соблюдать тишину?

Я потянулся к стулу у кровати, взял свой зеленый в желтую полоску халат и аккуратно обернул его вокруг тела. Потом вышел в коридор и, нахмурившись, направился к источнику раздражающего шума.

Он исходил из комнаты в двух палатах от моей.

Подойдя ближе, помимо крика, который в несколько децибел превышал допустимый в помещении уровень шума, я услышал голоса мужчины и женщины, которые старались говорить приглушенно и сочувственно.

Я заглянул в палату. И увидел ее.

На кровати с закатанными рукавами сидела пухлая девочка с большими темными глазами и рыжими волосами, выбившимися из хвоста. Стефи одной рукой гладила ее толстощекое лицо, а в другой держала иглу с бабочкой, прикрепленную к длинной трубке от маленькой прозрачной бутылки. У девочки пытались взять кровь из вены.

В отделении детской кардиологии Стефи – что-то вроде ангела-хранителя. Она работает там целую вечность и сразу стала моей любимой медсестрой, потому что обожает сладкое и умеет избавлять от страха так, будто смывает грязь под проточной водой.

Но в тот день что-то пошло не так.

Девочка зажмурилась. По ее щекам и пижаме текли крупные слезы. Она была похожа на несгибаемого манекена. Точнее, на несгибаемого манекена в истерике.

— Милая, я знаю, это больно, – говорила Стефи. – Но, как только я найду вену, все тут же закончится. Одна минута – и все, обещаю.

Понятно.

Стефи нужно было взять кровь, но она не могла попасть иглой в вену. Может, потому что у девочки были пухлые руки.

«Со мной такого никогда не случалось», – подумал я, хватаясь за локти, выпирающие из халата.

В общем, ситуация явно зашла в тупик: девочка не давала себя уколоть, потому что боялась или потому что ей было больно, а Стефи нужен был образец крови.