Книга Я тебя чувствую, страница 24 – Валентина Торкья

И вот в конце апреля Микеле Вольтерра открывает первую после многолетнего молчания выставку.

* * *

Галерея заполняется людьми.

Мой отец произносит речь.

Я понимаю, что он нервничает, потому что он то и дело трогает запястье. Это у него тик такой.

Я стою рядом с ним и улыбаюсь гостям, жующим закуски, предложенные галеристкой.

Старые клиенты отца, искусствоведы, любопытствующие и даже несколько фотоблогеров. Они ходят по галерее, останавливаясь у некоторых снимков. Странно наблюдать, как люди внимательно изучают и анализируют снимки, на которых нет никого, кроме меня. Это чувствуется так, будто я голая.

— Какое же это все… дежавю.

Голос раздается справа от меня, как только я отхожу от отца. Я прислоняюсь спиной к стене рядом с выходом и стараюсь не оборачиваться, потому что если я это сделаю, то испепелю идиота, который смеет судить великолепную работу моего отца.

Я смотрю на время. Уже вечер, но еще не поздно. На узких улочках вокруг Бреры полно людей. Одни просто прогуливаются, другие потягивают коктейли за столиками под открытым небом, третьи слушают гадалок, раскладывающих карты прямо на тротуарах.

— Согласен. Девушка красивая, ничего не скажешь, но… – продолжает другой идиот.

— Снимки напрочь лишены характера, – подхватывает хриплый женский голос.

Я уже ненавижу эту женщину.

Я незаметно поворачиваю голову и понимаю, что это всего лишь люди, которых отец специально нанял на вечер. Они никто. Их суждение ничего не значит. Я пытаюсь остановить дрожь в руках.

— Вольтерра был моим кумиром, клянусь. В девяностые я была готова работать на него даже даром, – говорит женщина.

— В надежде подцепить его… – вставляет ее собеседник и весело смеется.

— Надеюсь, критики не уничтожат его, – со вздохом добавляет шутник. – Выставка, конечно, так себе, но сам он такой… милый!

Я больше ничего не слышу. Ни о чем не думаю. Я не хочу бояться, что выставка отца провалилась из-за меня.

Движение в галерее продолжается до полуночи. Люди приходят и уходят. Вялые комплименты, расплывчатые фразы, положенные в таких случаях условности, много фотографий и рукопожатий.

Отец выглядит счастливым, я чувствую себя протухшей.

* * *

После открытия выставка длится еще неделю, но не вызывает никакого энтузиазма.

О ней почти ничего не пишут. Журналисты даже не удосуживаются кричать о провале. Глухое молчание. Моего отца по-прежнему не существует.

У них с матерью и раньше отношения были не очень, но после такого удара отец совсем скисает, и мать нападает на него с новой силой. Они ссорятся каждую ночь. Из-за меня, разумеется. Моя Мать считает, что папе не надо было втягивать меня в свои дела.

— Я вообще не понимаю, как тебе пришло в голову фотографировать дочь. Ты не понимаешь, что ты этим только усиливаешь ее неуверенность в себе?

— Но Аврора, когда играет, бывает похожа на ангела.

— Она и есть ангел, только в твоих снимках нет души. Из-за тебя она будет чувствовать себя… не такой, как все. Это-то ты понимаешь? Ей всего шестнадцать лет…

— Мне казалось, ты не имела ничего против.

— Только потому, что всю свою жизнь повторяю одну и ту же ошибку, доверяя тебе!

Они так кричат каждый вечер.

До тех пор, пока в начале мая отец не перестает кричать.

Закрывает за собой дверь и уходит.

Я думала, он вышел прогуляться. Он часто так делал после ссоры.