Книга Я тебя чувствую, страница 33 – Валентина Торкья

Аврора смотрит на меня так, что я тут же жалею о том, что спросил.

— Отец умотал на выставку. Ну, в смысле, на выставку друга. А его соседи свалили на выходные.

В эту субботу – Сант-Амброджо^[9]. Понятно, что все разъехались: никому не хочется оставаться на праздники в Милане. А я люблю это время года. Мне только не нравятся ярмарки, которые усеивают город, как прыщи. У матери свои дела, у отца – свои. Поэтому меня на праздник выгуливает Винчи. С тех пор как он вбил себе в голову, что на парфюмерных стендах Миланской ярмарки представлены лучшие в мире мужские духи, мы не пропускаем ни одну выставку. Сегодня мне удалось сбежать, но завтра у меня уже не останется отговорок. Я не смогу снова наплести ему про врачей и домашнее задание.

Я обвожу глазами гостиную. Ее стены увешаны фотографиями неба во всех мыслимых вариациях. На закате, на рассвете, пасмурное, свинцовое, звездное, изборожденное самолетами или изломанное электрическими проводами. И среди всех этих небес висит черно-белая фотография Авроры со скрипкой в руках.

Я и не замечал, что она такая красивая.

— Ты так и будешь пялиться на меня?

Я смущенно кашляю.

— Какая ты… Какие красивые снимки. Очень крутые фотографии. Мне нравятся.

— Да… Жаль только, что их никто не покупает, – говорит Аврора. – И что моя мать из-за них выгнала папу из дома.

Я не знаю, что сказать. Пожалуй, лучше промолчать. Из всех, кого я знаю, моя мама, наверное, больше всего похожа на человека искусства, и, конечно, мой отец никогда в жизни не посмеет сказать ей, что она должна делать, а чего не должна. И уж тем более как (и где) ей жить.

Я смотрю, как Аврора пытается расчистить место на диване, чтобы я тоже мог сесть.

— Значит, ты теперь живешь одна с матерью, – заключаю я, чтобы нарушить молчание.

И тут же понимаю, что это не лучшая тема для разговора. У меня такое ощущение, будто я иду по стеклянному мосту над пропастью. Любой мой шаг может стать последним.

— Повезло мне, да? Эта стерва лишила меня еще и уроков музыки.

Я молчу, пощипывая подушку справа от меня, просто чтобы занять руки.

То ли из-за того, что мы не пререкаемся, как обычно, то ли потому, что я зашел на ее территорию, Аврора начинает говорить о себе. Рассказывает о родителях, о том, как она не могла играть после того, как отец ушел из дома, о том, как в наказание за отвешенную мне пощечину ее мать отняла у нее единственную радость в жизни – уроки музыки.

Я понимаю, что в этом есть и моя вина. Если бы я сказал директрисе, что Аврора ударила меня случайно, может быть…

— Ты не виноват, – вдруг говорит Аврора, будто услышав мои мысли. – Просто у меня была слишком недостижимая мечта, вот и все. Я хотела поступить в Джульярдскую школу. Это самая престижная консерватория в мире. Уехала бы в Нью-Йорк, подальше от матери и от отца, подальше от всего этого…

Я смотрю на нее, и мне кажется, я понимаю, что она чувствует. Она тоже заперта в клетке. Тоже не знает, как вырваться из нее. Не знает или не может. Или боится попробовать.

На какое-то мгновение в Авроре пропадает ненавистный мне показной радикализм, и я вдруг узнаю в ней себя. Ну, или что-то очень похожее на меня. Я смотрю на ее руку. Она так близко к моей собственной. Наши пальцы почти касаются друг друга. Почти.