Книга Когда небо обращается в пепел, страница 128 – Нин Горман, Матье Гибе

«Есть разница между тем, что мы говорим, и тем, что чувствуем в глубине души», – как-то сказала Сибилл.

Я лишаюсь дара речи. Слова Зака разливаются внутри и освещают путь… путь, который уже был там и на который я старательно не обращал внимания.

— Я знаю, что мое чувство всегда будет безответным, и черт, это больно, – продолжает Зак, вытирая слезы, которые больше не может сдержать. – Я очень долго не понимал, что происходит. Вернее, не хотел понимать, но такие чувства, Эш, они разъедают тебя изнутри, если не дать им волю, от них ржавеет сердце. Но если хочешь, думай, что твой друг просто напился и несет спьяну всякую чушь, и завтра все будет как раньше. Мне просто нужно прийти в себя.

Если послушать Зака, так я проржавел до основания. Но мое сердце бьется, сопротивляясь ржавчине чувств. И оно хочет снова биться в полную силу. Все это время оно как будто ждало знака, чтобы сбросить с себя цепи. Цепи, в которые я сам себя заковал, чтобы сберечь. Эта правда вдруг пугает меня. Но я не должен молчать, я должен что-то сказать Заку, и неважно, что именно, я…

— Как раньше уже не будет, Зак, – бормочу я едва слышно.

— Я же сказал, что я слепой дурак.

Он не понимает… Меня лихорадит от мысли, что я произнесу эти слова вслух в полный голос, хотя мне и про себя-то их сложно произнести. Когда это случится, прошлое будет уже не вернуть. Но желание выпустить правду наружу переполняет меня, смывая страх.

— Твое чувство не безответно.

Я это сделал. Сказал правду, как содрал пластырь. Только под ним нет раны – лишь растрепанные чувства семнадцатилетнего подростка. Зак больше не смотрит на дорогу – его взгляд прикован ко мне. В свете фар я вижу, как его глаза блестят от слез, на дрожащих губах зарождается робкая улыбка, словно он до сих пор не верит в то, что услышал. И тут громкий сигнал автомобиля заставляет меня подпрыгнуть. А потом меня ослепляет свет чужих фар.

Потрясенный моими словами, Зак выехал на встречную полосу. Он одновременно выкручивает руль и пытается затормозить. Машину подбрасывает в воздух, она переворачивается и вылетает на обочину.

Ни один из нас не удосужился пристегнуться.

Накатывает очередная схватка, заставляя меня содрогнуться. Острая боль пронизывает все тело. Она стискивает легкие, а на занятиях по подготовке к родам нам много раз повторяли, как важно правильно дышать. Меня не покидает ощущение, что что-то идет не так, не должно быть так больно, а потом я понимаю, в чем проблема, – во всепоглощающем страхе, который не перестает реветь мне на ухо: «Ты одна!»

Несколько часов я мучилась в неведении – мне не отвечали ни скорая, ни Эш. Наконец он перезвонил из «Дели», и я все ему рассказала. Он обещал сразу выехать, но прошло уже много времени, а его до сих пор нет. Я понятия не имею, что там с раскрытием, знаю только, что воды еще не отошли. Меня до смерти пугает мысль о том, что мне придется рожать дома одной. Я не справлюсь, у меня не получится. Но больше страха меня изводит беспокойство. Я смотрю на бушующую за окном снежную круговерть, на крупные хлопья, летящие в свете уличных фонарей…