Книга Когда небо обращается в пепел, страница 8 – Нин Горман, Матье Гибе

— Эш! – обиженно надувается он.

— Прости, дружище, задумался.

Я ставлю его на землю только через две улицы, и дальше мы идем к метро. Элиас снова принимается болтать – историй у него хватит на десятерых – и рассказывает мне о том, что деревья вырастают из крошечных семян. В детском саду они посадили такие в землю, и из семян уже проклюнулись листочки. Элиас описывает их с таким восторгом и интересом, словно это последние «Звездные войны». Вот только я слушаю его вполуха. Время от времени я поддакиваю и восхищенно ахаю, чтобы он продолжал, но шагаю чисто машинально.

— А ты когда-нибудь снова начнешь улыбаться? – громко спрашивает Элиас, когда мы спускаемся в метро.

Каким-то чудом его вопрос прорывается в мой мозг. Я останавливаюсь, вынуждая Элиаса тоже остановиться, и вижу грусть в его глазах. Моя боль каждый день потихоньку отравляет его жизнь, но я слишком зациклился на себе, чтобы осознать это.

В тот день, когда Сибилл пришла ко мне, чтобы уговорить ехать с ними в Нью-Йорк, заплаканный Элиас сидел на заднем сиденье машины. Он не хотел уезжать без меня, а поскольку меня больше ничего в Блумингтоне не удерживало, я позволил Сибилл себя убедить. Я собрал вещи ради того, чтобы этот малыш был счастлив. Вот только я ни на миг не забываю, что занимаю чужое место. Мне становится тошно всякий раз, когда я думаю о Заке, и я больше не могу скрывать это от Элиаса.

— Я улыбаюсь, дружище. Смотри! – отвечаю я и растягиваю губы в подобии радостной улыбки.

— В Блумингтоне ты улыбался чаще.

Элиас идет вперед, и я иду за ним. Темные кудри у него порядком отросли, и Сибилл отказывается их подстригать. Волосы падают ему на глаза, и Элиасу приходится постоянно их убирать, чтобы лучше видеть. Но Сибилл права: с такой прической, матовой кожей и золотистыми глазами он настоящий красавец. Когда вырастет, разобьет немало сердец. Будем надеяться, что выбирать он будет с умом, в отличие от меня.

Элиас умолкает, когда мы садимся в поезд метро, который уносит нас в Нью-Йорк. Чтобы убить время, он играет с собакой другого пассажира, а я стою рядом, наблюдаю за ним и думаю о Заке и обо всем, что я у него отнял: его жизнь, его семью. За всеми этими повседневными делами я чувствую себя самозванцем.

Мы выходим на Сто шестнадцатой улице – оттуда рукой подать до Колумбийского университета. Чтобы преодолеть последний километр нашего нелегкого путешествия, я сажаю Элиаса к себе на плечи. Каждый раз, когда мы сюда заглядываем, у меня мелькают мысли о Блумингтоне. Он кажется таким далеким.

Затем мы терпеливо ждем на лужайке перед старинными зданиями университета. Осень в этом году выдалась жаркая, а я не успел привыкнуть к духоте мегаполиса. Легкий ветерок приносит прохладу, и я снимаю куртку, чтобы остаться в майке. Положив руки на колени, я скольжу взглядом по татуировке, посвященной Заку, и мысли тут же перескакивают на ту, что я набил в честь Скай. Эти двое нераздельно связаны в моей голове. Как бы я ни старался о них не думать, они притягивают мое внимание, как магниты, от которых я не могу избавиться.

— Смотри, Эш! Сейчас получится!

Элиас в который раз пытается сделать «колесо» на траве, но выходит у него какой-то жабий подскок, и в результате он опять приземляется на попу. Впрочем, падение приводит его в восторг, и ангельский смех мальчишки звенит над разговорами студентов, покинувших аудитории, чтобы насладиться мягким солнцем, которое ласкает макушки небоскребов. Невинный малыш притягивает умиленные взгляды студенток, а затем их внимание неизбежно привлекает его татуированный нянь, то есть я. Я прекрасно понимаю, какой эффект наш горько-сладкий дуэт оказывает на юных жительниц Нью-Йорка, и прежний Эш непременно воспользовался бы ситуацией. Но того, кем я стал, подобное не интересует. Я выгорел и потух еще в Блумингтоне, краю остывшего пепла, но все же откликался на то, что наполняло мою жизнь: часы, проведенные с Элиасом, пикировки с мисс Паркс, на девушек, сменявших друг друга в моей постели, на Скай…