Книга Твоё равнодушное чудовище, страница 34 – Бэта Джейн

— Держи меня, — простонала она. — Чтобы не разлететься на куски.

Я подошёл. Медленно. Осторожно, как к раненому зверю и обнял её. Мои руки обвили её спину, лицо уткнулось в её волосы. Она вся дрожала мелкой, непрекращающейся дрожью. Эта дрожь передавалась мне, становясь нашим общим ритмом.

— Всё хорошо, — шептал я ей в волосы, гладя её спину. — Я здесь. Я никуда не денусь. Я твоя тень. Твоя тишина. Твой монстр. И я буду беречь тебя от всего. Даже от себя самого.

Она всхлипнула, и её руки вцепились в мою спину, не отталкивая, а цепляясь. Как утопающий.

Мы стояли так, кажется, вечность. Две половинки одного чудовищного целого, нашедшие друг друга в кромешной тьме. Её сдача была полной. Моя победа — окончательной и горькой.

Потом она подняла голову. Её губы были в сантиметре от моих. В её глазах стояли слёзы, но взгляд был ясным.

— Докажи, — прошептала она.

Я поцеловал её. Не как тогда — властно и грубо. А как молитву. Нежно, благоговейно, с той самой нежностью на лезвии ножа, где каждое прикосновение губами было обещанием, угрозой, и спасением.

Она ответила. Не сопротивляясь. Отдаваясь. Отдавая всю свою ярость, весь свой страх, всю свою измученную, блистательную душу в этот поцелуй, который был не началом любви, а концом войны и началом чего-то бесконечно более сложного и опасного.

Мы были вместе. Связанные не цепями, а взаимным, добровольным проклятием. Я стал её необходимой тьмой. А она — моим единственным светом в этой тьме, светом, который обжигал до боли и за которым я был готов идти хоть в ад.

Денис

Воскресенье. Глухая ночь.

Слово «докажи» повисло между нашими губами, как взведённый курок. Оно не звучало как вызов. Оно звучало как приговор, вынесенный нам обоим. Как единственно возможный исход этой чудовищной игры.

Я не стал ничего говорить. Слова были бы профанацией. Вместо этого я прикоснулся к её щеке, к той влажной полоске от слезы, и провёл пальцем по ней, смазав её, стирая границу между её болью и моим прикосновением.

Она не отстранилась. Она прикрыла глаза, и её длинные, влажные ресницы задрожали. Она дышала мне в лицо короткими, горячими вздохами.

Я начал с нежности, которая была страшнее любой грубости. Мой поцелуй переместился с её губ на уголок рта, на линию челюсти, на трепещущую жилку на шее. Каждое прикосновение было вопросом и разрешением одновременно. Я чувствовал, как под моими губами бешено бьётся её пульс. Жизнь, которую я хотел поглотить и защитить в одно и то же мгновение.

— Катя, — прошептал я, и моё имя на её коже звучало как заклинание.

Она молчала. Но её руки, всё ещё вцепившиеся в мою спину, разжались. Одной ладонью она коснулась моего затылка, не толкая и не притягивая. Просто ощупывая. Как слепой. Её пальцы впились в мои волосы, и это было не лаской, а жестом глубочайшего исследования, граничащего с одержимостью.

— Я ненавижу тебя, — выдохнула она прямо мне в шею, но её губы при этом прикоснулись к моей коже. И это прикосновение было не укусом, а чем-то… жаждущим.

— Знаю, — ответил я, целуя её ключицу, чувствуя, как она вся вздрагивает. — Это правильно. Ненавидь. Это твоё. Я тоже ненавижу тебя. За то, что ты заставила меня это почувствовать.

Медленно, давая ей время оттолкнуть, снял с неё футболку. Она позволила. Стояла передо мной, в простом бюстгальтере, смущённая и невероятно отважная в своей нагой уязвимости. Её кожа была покрыта мурашками. От холода? От страха? От ожидания? От всего сразу.