Книга Твоё равнодушное чудовище, страница 36 – Бэта Джейн

В момент кульминации я не закричал. Я прижался лбом к её лбу, смотря прямо в её расширенные зрачки, и прошептал, задыхаясь.

— Ты… моя…

Она, в ответ, обвила меня руками и ногами так крепко, как будто хотела вдавить меня в себя навсегда, и выдохнула.

— …погибель.

Мы лежали после, сплетённые в тугой, липкий от пота узел. Тишина в комнате была густой и абсолютной. Не было стыда. Не было сожаления. Была только усталость после долгой битвы и странное, пугающее спокойствие.

Она повернула голову на подушке. Её губы были в сантиметре от моего уха.

— Ты получил, что хотел? — её голос был хриплым и очень усталым.

Я посмотрел на неё, на её лицо, которое теперь принадлежало мне самым страшным и нерасторжимым образом.

— Нет, — честно ответил я. — Я хотел сломать тебя. А вместо этого… мы сломали друг друга и собрали заново. Теперь мы — одно чудовище.

Она слабо улыбнулась. Это была не счастливая улыбка. Это была улыбка понимания.

— Значит, игра окончена, — сказала она.

— Нет, — я поцеловал её в уголок губ, вбирая в себя вкус её кожи, соли. — Она только началась. Теперь навсегда.

Мы лежали в темноте, и я чувствовал, как её сердце бьётся в унисон с моим. Одно на двоих. Проклятое, разбитое, но живое.

Я стал её необходимой тьмой. А она — моим единственным, обжигающим светом. И этой мучительной, прекрасной связи не мог положить конец уже никто и ничто.

Денис

Пятница. 09:00. Её квартира.

Свет просачивался сквозь шторы, рисуя золотые полосы на её спине. Она спала, отвернувшись, воронкой в центре моей вселенной. Я не спал. Я наблюдал. За тем, как поднимается и опускается её лопатка в такт дыханию. За той единственной прядью, которая всегда выбивалась из её беспорядочной тёмной гривы. За мягким изгибом её шеи, где я вчера оставил едва заметный след — не синяк, а просто участок кожи, чуть более розовый, чем остальные. Мой след.

Эта неделя была не временем. Это было иное измерение. Плотное, сладкое, липкое, как мёд. Мы не выходили из её квартиры. Мир за дверью перестал существовать. Существовали только мы.

Первый день был днём тишины. Мы почти не говорили. Лежали на кровати, плечом к плечу, глядя в потолок. Иногда наши пальцы сплетались, потом расцеплялись. Это был язык прикосновений, более честный, чем любые слова. Мы изучали молчаливые карты друг друга. Шрамы. Родинки. Я рассказывал про шрам на плече — правда, про драку в английском пансионе. Она слушала, водя по нему подушечкой пальца, будто считывая информацию.

Второй день начался с кофе. Мы научились существовать на кухне, не мешая друг другу. Она варила кофе в турке, я стоял у окна и смотрел, как она это делает — сосредоточенно, с той же серьёзностью, с какой взламывала код. Потом она протянула мне чашку. Не сказала «на». Просто протянула. В этом жесте была бездна доверия и какой-то страшной, бытовой интимности.

— Спасибо, — сказал я. — Не за что, — ответила она, и её губы дрогнули в чём-то, что могло бы стать улыбкой, если бы она умела улыбаться по-настоящему.

Мы завтракали молча. Потом она села за ноутбук, а я — на диван с книгой по криптографии, которую выудил с её полки. Через час она повернулась. — На странице сорок третьей — ошибка в объяснении алгоритма Диффи-Хеллмана. Я нашёл, прочитал. Она была права. Невероятно, мучительно права. — Как ты это заметила? — спросил я. Она пожала плечами, не отрываясь от экрана. — Логично.