Книга Мальчик, страница 50 – Лера Титова

— Ты в порядке? — спросил он.

— Нет.

— Что ты хочешь делать?

— Не знаю.

— Я рядом.

— Знаю.

Она повернулась к нему. Обняла. Так сильно, что он почувствовал, как дрожит её тело.

— Я не хочу его видеть, — сказала она.

— Не надо.

— Но если он умрёт, а я не приду...

— Что?

— Я буду жалеть.

— Тогда иди.

— Боюсь.

— Чего?

— Что увижу его и прощу.

— Это плохо?

— Он не заслужил прощения.

— Может быть. Но ты заслужила покой.

Она подняла голову. Посмотрела на него.

— Ты прав, — сказала она.

— Всегда прав.

— Не всегда.

— Сегодня — да.

Она поцеловала его. Долго. Нежно.

— Пойдём со мной, — сказала она.

— Пойдём.

— Завтра?

— Завтра.

Она кивнула.

Они легли.

Виолетта положила голову ему на плечо.

— Расскажи мне о своём отце, — сказала она.

— Зачем?

— Хочу понять, как можно прощать.

— Я не простил.

— Но ты с ним живёшь.

— Это не прощение. Это семья.

— Одно и то же?

— Нет. Прощение — это когда забываешь. Семья — когда помнишь, но остаёшься.

— А ты останешься?

— Я уже остался.

Она закрыла глаза.

И уснула.

Микеле смотрел на неё.

На её спокойное лицо.

На её губы — приоткрытые, влажные.

На её руки — которые сжимали его даже во сне.

— Завтра ты встретишься с прошлым, — прошептал он.

Она не проснулась.

Но её руки сжались крепче.

Он закрыл глаза.

И заснул.

Клиника стояла на окраине Палермо, среди старых олив и заброшенных вилл. Белое здание с синими ставнями, с решётками на окнах, с запахом антисептика, который чувствовался ещё на улице. Виолетта сжимала руку Микеле так сильно, что он почувствовал, как её ногти впиваются в кожу.

— Ты можешь не заходить, — сказал он.

— Могу. Но я зайду.

— Я рядом.

— Знаю.

Она посмотрела на здание. Вдохнула. Выдохнула. Сделала шаг.

Внутри было тихо. Белые стены, белые полы, белые халаты. Медсёстры смотрели на них с любопытством — или с узнаванием. Корлеоне в Палермо знали все.

— Виолетта? — спросила медсестра.

— Да.

— Ваш отец в сто двадцать второй. Второй этаж, третья дверь справа.

— Спасибо.

— Не за что.

Они поднялись по лестнице. Микеле считал ступени. Двадцать три. Виолетта считала удары сердца. Сто двадцать два — номер палаты. Номер её отца. Номер человека, которого она хотела забыть.

Она остановилась перед дверью.

— Я не могу, — сказала она.

— Можешь.

— Нет.

— Я с тобой.

Она смотрела на дверь. На табличку с номером. На ручку — старую, медную, с потёртостями.

— Он избивал меня, — сказала она. — С детства. Каждый день. За то, что я плохо ела. За то, что громко дышала. За то, что вообще существовала.

— Я знаю.

— Он продал меня. В бордель. Когда мне было тринадцать.

— Я знаю.

— Он сказал, что я ничего не стою.

— Он ошибался.

— А если он скажет это снова?

— Тогда я убью его.

Она посмотрела на него.

— Ты не убиваешь стариков.

— Убью.

— Даже больных?

— Даже мёртвых.

Она усмехнулась. Открыла дверь.

Палата была маленькой. Окно зашторено, свет тусклый, запах лекарств и старости. На кровати лежал мужчина. Худой, лысый, с трубками в носу и капельницей в руке. Он спал — или притворялся, что спит.

Виолетта подошла к кровати. Села на стул.

— Здравствуй, папа, — сказала она.

Мужчина открыл глаза.

Они были мутными, жёлтыми, с красными прожилками. Он смотрел на неё долго, как будто не узнавал. Потом его губы дрогнули.

— Виолетта, — сказал он.