Книга Танец с огнем, страница 134 – Весела Костадинова

— Думаешь… Надя… Дана…

— Если слухи верны, если ее куда-то и отправил Марат, то туда. Она исчезла из всех соц. сетей, хотя раньше вела их даже пьяная. У нее вообще какой-то бзик на этом. Да и по компании такие слухи ходят — источник Толи подтвердил.

— Но почему… ПНИ? Почему не частная закрытая клиника? Не психиатрический диспансер? Это ведь было бы логичнее…

— Да. Логичнее, — кивнула женщина и посмотрела подруге в глаза. — Ты себе хоть представляешь, что такое ПНИ? В частной клинике ее можно найти, Эли. Да и лечить ее Марат бы не стал, ему это на хрен не надо. А там…. почти без шансов. Я почти уверена, что она там.

— Хочешь поговорить с ней?

— Хочу посмотреть на нее. Если получится.

— Тебя вряд ли дадут это сделать. ПНИ — закрытые учреждения….

— У меня есть редакционное задание. На правах социальной рекламы, так сказать. Буду в трех согласованных, последний — тот, что находится в зоне интересов Марата. Вчера дали добро в министерстве.

— Там… — Эли поморщилась, — много дерьма, Данка.

— Знаю, — кивнула женщина. — Наши из-за этого все и отказываются. А я — согласилась. Это как знак, Эли. Возможность увидеть Надю, которая упала неожиданно. Не могу этим не воспользоваться.

— Понимаю, — согласилась девушка. — И желаю удачи. Потому что там — ад, которого не заслужил никто.

Красное, кирпичное трехэтажное здание, построенное буквой «Н», вызывало тоску. Когда-то, наверное, в семидесятые или восьмидесятые, его покрасили в бодрый алый цвет — казенный оптимизм советской эпохи. Теперь краска облупилась местами до серого кирпича, пятнами проступала копоть от выхлопов или просто от времени. Пластиковые окна — белые, относительно новые— смотрелись чужеродно на фоне обшарпанных стен, как заплатки на старом пальто. Некоторые рамы уже пожелтели, кое-где стеклопакеты запотели изнутри, а на подоконниках виднелись потеки от конденсата.

Высокий металлический забор — серый, с частыми прозрачными секциями и наверху старой, поржавевшей колючей проволокой — окружал эту территорию тоски и безнадежности. Через прутья виднелись голые дорожки, несколько скамеек с облупившейся краской, редкие деревья, которые казались здесь лишними. Все вместе напоминало заброшенный лагерь или старую больницу из советских фильмов.

Дана припарковала машину на стоянке перед территорией ПНИ, но никак не могла заставить себя выйти из нее, молча наблюдая со стороны. Она уже побывала в двух таких заведениях. Первое — огромное, подмосковное, с бесконечными серыми коридорами, где запах хлорки смешивался сладковато-гнилостным запахом людского горя и въедался в одежду, волосы, кожу. Второе — в области, поменьше, но еще более удушливое: там даже дневной свет казался серым. Уже после первого посещения ей стало абсолютно понятно, почему коллеги с такой радостью спихнули эту «сомнительную честь» именно ей. Никто не хотел возвращаться туда второй раз. Никто не хотел дышать этим воздухом дольше необходимого. Никто не хотел писать об этом по-настоящему — честно, без розовых очков и дежурных фраз про «реабилитацию» и «гуманизацию».

Остро захотелось выпить кофе — пусть даже самого дешевого, растворимого. Просто ощутить на языке вкус чего-то настоящего, не связанного с такими местами — она уже знала, что кофе в ПНИ — редкость, привилегия, дефицит.