Книга Двойной подход для Пышки, страница 46 – Tommy Glub

— Поцелуй меня... — прошу, и не узнаю собственный голос — низкий, с хрипотцой.

— С удовольствием... — отвечает он.

Его губы накрывают мои, и он увлекает меня под воду. Первая секунда — паника, инстинктивное желание вырваться. Но потом я расслабляюсь, отдаюсь моменту. Вода делает поцелуй невесомым, ирреальным, словно мы целуемся во сне. Меня накрывает теплом — не обжигающим огнем, а мягким, обволакивающим теплом летнего дня.

— Еще, — слышу свой голос, когда мы выныриваем, жадно глотая воздух.

Он послушно повторяет, и этот поцелуй глубже, отчаяннее. Его ладонь соскальзывает с ключиц на плечи, очерчивает талию, другая поддерживает под лопатками. Забота в мелочах — вот что всегда добивает меня в них обоих. Даже сейчас, в пылу страсти, он заботится, чтобы я не ушла под воду, чтобы мне было комфортно.

Они не обещают мне вечную любовь, свадьбу, совместное будущее. Но они дарят мне настоящее — яркое, насыщенное, честное. И, возможно, это больше, чем пустые обещания.

Марат смеется, прижимается лбом к моему носу. Его дыхание сбивчивое, горячее. Пальцы у него теплые, несмотря на прохладный воздух, движения ленивые и уверенные. Он не пытается изменить меня, сделать «идеальной». Он просто принимает такой, какая есть. И впервые за вечер мне не хочется ничего доказывать, притворяться, играть роль.

— Ты дрожишь, — замечает он, проводя ладонью по моей спине. — Холодно?

— Все хорошо... Немного прохладно, но это ничего, — отвечаю, пытаясь улыбнуться.

— А я думал, это я так хорош, — фыркает он и целует уголок моих губ — нежно, почти целомудренно.

Встречаюсь с ним взглядами и понимаю с ужасающей ясностью: я пропала.

Безвозвратно.

Бесповоротно.

Сердце делает кульбит и падает куда-то вниз, в бездну.

Я влюбилась. В обоих. В тех, кто через двадцать дней исчезнет из моей жизни навсегда.

И это самое прекрасное и самое страшное, что со мной случалось.

Комната утопает в мягком полумраке. Сквозь приоткрытые шторы пробиваются оранжевые блики уличных фонарей, рисуя причудливые узоры на светлых стенах. Воздух пропитан ароматом ванили от догорающих свечей и едва уловимым запахом мужского парфюма — терпкого, с нотками кедра и бергамота.

Мы лежим втроем на огромной кровати с темно-серым бельем из хлопка. Простыни смялись, подушки разбросаны как попало. На прикроватном столике стоят три бокала с шампанским — пузырьки давно исчезли, лед растаял, и золотистая жидкость стала комнатной температуры. Рядом — хрустальная ваза с клубникой, шоколад в серебряной обертке и чья-то зажигалка.

Амир растянулся на спине, его мускулистая рука обнимает меня за плечи. Татуировка на его предплечье — геометрический узор, переходящий в арабскую вязь — кажется живой в игре света и тени. Марат устроился с другой стороны, его пальцы лениво скользят по моей лодыжке, оставляя дорожку мурашек. У него на шее виднеется тонкая серебряная цепочка с крошечным медальоном.

— Щекотно! — взвизгиваю я, когда Марат проводит ногтем по своду стопы.

Дергаю ногой, пытаясь вырваться, но он только крепче обхватывает мою щиколотку. Его карие глаза искрятся озорством.

— Обожаю, когда ты так смеешься, — шепчет он, наклоняясь ближе. Его дыхание щекочет кожу на шее, прежде чем губы касаются моей щеки — мягко, почти невесомо.