Книга Двойной подход для Пышки, страница 51 – Tommy Glub

Будто меня вывернули наизнанку, вытряхнули все хорошее и оставили сохнуть на ветру, как белье после стирки.

Телефон в руке холодный и мертвый, как надгробный камень нашей истории.

И я понимаю: сказка закончилась. Полночь пробила. Карета превратилась в тыкву, платье — в лохмотья, а принцы оказались просто богатыми мужчинами, у которых есть обязательства поважнее сбежавшей Золушки.

Только вот хрустальных туфелек они искать не придут.

Солнечные лучи просачиваются сквозь льняные шторы, словно жидкое золото, растекаясь по белоснежным стенам причудливыми узорами. Утренний воздух густой и тягучий от аромата свежемолотого кофе — терпкого, с дразнящей горчинкой на языке, и сладкого, почти приторного запаха корицы, который обволакивает, как теплое одеяло. Лера, как всегда, встала с первыми петухами и принесла те самые булочки — с хрустящей карамельной корочкой и нежнейшей начинкой — из крошечной французской пекарни на углу нашего ЖК, где седой приветливый пекарь каждое утро выпекает маленькие чудеса.

Год.

Целый год прошел с того дня, когда моя жизнь раскололась на тысячу острых осколков, разлетелась по углам, а потом, медленно, болезненно, по крупицам собралась заново. Но уже другой. Сильнее.

Я лежу в своей новой постели — king-size, с бельем из египетского хлопка — и разглядываю идеально белый потолок с лепниной по краям. Здесь высокие, почти четырехметровые потолки и огромные окна от пола до самого верха, через которые утренний свет заливает дубовый паркет медовым сиянием, превращая комнату в золотую шкатулку. С балкона открывается вид на черепичные крыши старого города — терракотовые, охряные, местами позеленевшие от времени. Видны готические шпили церквей, устремленные в небо, как молитвы, и кусочек реки, которая в утреннем свете блестит, словно расплавленное серебро.

И внутри меня — тишина. Не пустота, которая была раньше, а именно тишина. Спокойная, уверенная, наполненная.

— Соня, подъем! — голос Леры врывается из кухни вместе со звоном фарфора и довольным урчанием кофеварки. — Твой триумфальный день не будет тебя ждать вечно!

— Иду-иду, — бормочу я, с неохотой выползая из теплого кокона одеял.

Шелковый халат — глубокого винного цвета, подарок себе на день рождения — скользит по обнаженным плечам прохладной лаской. Босые ноги касаются прохладного паркета, и от контраста температур по коже бегут мурашки. Я останавливаюсь на мгновение, прислушиваясь к себе.

Я чувствую себя... живой. Настоящей. Цельной.

Кухня встречает меня организованным хаосом утренних приготовлений. На массивном столе из светлого дуба — целая композиция, достойная натюрморта: хрустальная ваза с гроздьями зеленого винограда и золотистыми грушами, которые источают медовый аромат, плетеная корзинка с поджаренными до золотистой корочки тостами, россыпь маленьких баночек с домашним джемом — клубничным, абрикосовым, из лесных ягод. Сливочное масло в старинной фарфоровой масленке с голубыми цветами. Наши любимые кружки — моя с нарисованными котиками в космосе, Леркина с заклинанием "Wingardium Leviosa" — дымятся свежезаваренным кофе.

Лера порхает по кухне в своей любимой клетчатой пижаме, которую мы купили на рождественской ярмарке. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбиваются непослушные пряди, на левой щеке — розовый след от подушки, придающий ей трогательный вид. Но глаза... глаза сияют такой искренней радостью за меня, что у меня сжимается сердце от прилива нежности к этому человеку, который прошел со мной через ад и обратно.