Книга Успокоительный сбор. Валерианка для танка, страница 2 – Екатерина Мордвинцева

Потому что в моей жизни никто её не нарушает уже очень давно.

Нет, не подумайте. Я не жалуюсь. У меня есть мама, есть пара подруг по переписке, есть заведующий кафедрой, который называет меня «светлая голова». Это много. Это нормально. Просто иногда, когда я иду через эти дворы ночью, я ловлю себя на мысли, что если я сейчас исчезну, то никто не хватится до утра. А утром — только лаборантка Зинаида Петровна, которая спросит: «А где наша Юля? Ах, не пришла? Ну и ладно».

Я не жалуюсь. Я просто констатирую факты. Факт: я одна. Факт: я к этому привыкла. Факт: валерианка помогает.

Первый двор я прохожу быстро. Здесь есть фонарь — один на весь двор, тусклый, с жёлтым светом, который создаёт больше теней, чем освещает. Моя тень вытягивается, становится длинной и тонкой, как палец. Я смотрю под ноги, чтобы не наступить в какую-нибудь гадость.

Второй двор — детская площадка. Качели скрипят на ветру, как старая колыбельная. Песочница залита дождём. Горка с облупившейся краской.

Я всегда ускоряюсь здесь. Потому что здесь темнее всего. Фонарей нет — сгорели ещё летом, а чинить никто не собирается. Только свет из окон первых этажей, но и он скудный.

Я почти на середине площадки, когда слышу шаги.

Шаги сзади.

Моё сердце делает кульбит и застревает где-то в гортани. Я не оборачиваюсь. Ни в коем случае нельзя оборачиваться. Мама учила: если кажется, что за тобой идут, — ускоряйся, не оборачивайся, иди к людям, к свету. Но здесь нет людей. И света нет.

Шаги быстрые. Тяжёлые. Не крадущиеся — они громкие, сбивчивые, как будто человек бежит, но спотыкается.

Я перехожу на быстрый шаг. Почти на бег. Рюкзак гремит, пакет с валерианкой больно бьёт по ноге.

— Эй! — голос сзади. Хриплый, мужской. — Стой!

Ну уж нет.

Я срываюсь на бег. Кроссовки шлёпают по мокрому асфальту. Я бегу к арке, к спасительной темноте, за которой мой подъезд. Я бегу, как никогда в жизни не бегала. Даже на физре, когда ставили зачёт на время.

Но он догоняет.

Я не понимаю как. Я слышу его дыхание — прерывистое, с хрипом, как у астматика. Он рядом. Он почти за спиной.

Я открываю рот, чтобы закричать, но звук застревает. Потому что в этот момент что-то тяжёлое обрушивается на меня — нет, не на меня, рядом — и я лечу вперёд, теряя равновесие.

Я падаю.

Но не на асфальт. На что-то мягкое. Тёплое. Живое.

Я падаю на него.

Минута — или вечность? — я лежу, не дыша. Моя ладонь упирается во что-то мокрое и липкое. Пахнет железом. Пахнет кровью. Я знаю этот запах — я работаю в аптеке, я видела кровь, но не так, не на себе, не в темноте чужого двора.

Подо мной — человек. Мужчина. Он тяжело дышит, и каждое дыхание похоже на всхлип.

— Пусти, — хрипит он. — Быстро.

Я не могу пошевелиться. Меня парализовало. Не от страха — от шока. Мой мозг отказывается обрабатывать информацию: я шла домой, сейчас должна была пить чай, а вместо этого лежу на ком-то в грязи, и у меня руки в крови.

— Я сказал, — он пытается меня оттолкнуть, но рука слабая, почти детская. — Вставай.

Я встаю. На ватных ногах. Отступаю на шаг, два, три, пока не упираюсь спиной в холодную стену арки.

И тогда я его вижу.

Света почти нет, только далёкий желтоватый отблеск из окна первого этажа — там кто-то не спит, смотрит телевизор, и синий экран мелькает на потолке, но сюда, в арку, доходит только слабое эхо.