Книга Успокоительный сбор. Валерианка для танка, страница 3 – Екатерина Мордвинцева

Он лежит на боку, подогнув колени, как эмбрион. Одна рука прижата к животу, вторая вытянута вдоль тела, пальцы сжимают что-то — кажется, нож. Или пистолет? Не вижу. Одет в тёмную куртку, которая блестит от влаги. И от крови.

Много крови. Она растекается под ним, тёмная, почти чёрная в этом свете.

Он поднимает голову.

Я не вижу лица — только глаза. Цепкие. Хищные. Такие глаза бывают у зверей, которые зажаты в угол, но ещё не сдались. В них нет страха. Нет боли. Есть только расчёт и злость.

Или нет. Мне кажется, или там ещё что-то? Усталость? Обречённость?

— Не кричи, — говорит он тихо. Не просит — приказывает. Голос низкий, с хрипотцой, но странно спокойный. — Если ты крикнешь, я умру. Но сначала убью тебя. Поняла?

Я киваю. Хотя ничего не поняла. Мои губы трясутся, колени дрожат, я сжимаю пакет с валерианкой так, что пальцы белеют.

— Ты кто? — выдыхаю я.

Он не отвечает. Пытается приподняться, но стонет и снова падает. Я слышу, как хрустит гравий под его телом. Слышу, как его дыхание становится реже.

Он истекает кровью. Это очевидно даже мне — гуманитарию (шутка, я биохимик, я знаю, сколько крови в человеке, и знаю, что когда она вытекает так быстро — это конец).

— Мне нужна помощь, — говорит он вдруг уже слабее. — Вызови…

И замолкает. Глаза закатываются.

Нет. Нет-нет-нет.

Я не должна этого делать. Я должна развернуться и бежать. Я должна забиться в угол и не дышать. Я должна кричать, звать на помощь, полицию, скорую.

Но я — дура добрая. Я — та самая девочка, которая подкармливает бездомных котов, которая отдала последнюю тысячу на реактивы, потому что это поможет науке, которая не может пройти мимо чужой боли, даже если эта боль принадлежит бандиту в подворотне.

Я подхожу к нему.

Осторожно. Медленно. Как к дикому зверю. Он не шевелится, но глаза полуоткрыты — белки блестят в темноте.

Я опускаюсь на колени рядом с ним. В лужу. В его кровь. Штаны промокают мгновенно, холод пробирается к коже, но я не чувствую ничего, кроме липкого ужаса на ладонях.

— Эй, — шепчу я. — Эй, ты меня слышишь?

Он не отвечает. Дышит — прерывисто, с присвистом. Плохой признак. Если повреждено лёгкое…

Я не врач. Я даже не медсестра. Я студент-биохимик, я знаю, как работает клетка, но я понятия не имею, как штопать человека.

Но в моём пакете — валерианка.

Господи, какая ирония. У меня нет бинтов, нет антисептика, нет ничего полезного. Только пузырёк с дешёвыми таблетками от тревоги.

Я открываю пакет дрожащими руками. Пузырёк выскальзывает, падает в лужу, я хватаю его, вытираю о куртку. Откручиваю крышку — пальцы скользят от крови. Наконец получается.

Я высыпаю на ладонь одну таблетку. Белую, маленькую, невинную.

Что я делаю? Зачем?

Я не знаю. Может быть, это шок. Может быть, инстинкт. Когда мне плохо — я принимаю валерианку. Значит, и ему поможет? Глупо. По-детски глупо.

Но я уже засовываю таблетку ему в рот. Между приоткрытых губ. Он не сопротивляется — он без сознания. Или почти без. Его язык холодный, губы шершавые.

— Глотай, — командую я шёпотом. — Глотай, чёрт тебя дери.

И тогда это происходит.

Он открывает глаза.

Полностью. Смотрит на меня. В упор. И на его лице — грязном, в крови, с разбитой бровью — появляется усмешка. Кривая, болезненная, но отчётливая.

Он усмехается.