Книга Успокоительный сбор. Валерианка для танка, страница 4 – Екатерина Мордвинцева

— Ты… — выдыхает он. Голос — как скрип ржавых петель. — Ты или святая, или самоубийца.

Я замираю.

Его глаза — они странные. Не тёмные, нет, я думала, будут чёрные, а они светлые. Серые. Стальные. Как у тех людей, которые видели слишком много, чтобы удивляться. В них нет благодарности. Нет тепла. Только любопытство. Холодное, хищное любопытство: «И что ты теперь сделаешь, маленькая аптекарша?»

— Валерианка, — бормочет он, слизывая таблетку с языка. — Ты мне валерианку сунула. Вместо скорой. Ты… психопатка.

— Я… — начинаю я, но он уже не слушает.

Его глаза закатываются. Веки тяжелеют. Тело обмякает, и он падает на бок, прямо в лужу крови, которая теперь смешивается с дождевой водой.

Он теряет сознание.

Я сижу на коленях в чужой крови и смотрю на него. На мужчину, которого не знаю. На бандита, который только что назвал меня святой или самоубийцей.

Может быть, и то, и другое.

Потому что сейчас я должна сделать выбор: вызвать полицию и спасти себя — или попытаться спасти его и навсегда связать свою жизнь с чем-то тёмным, опасным, от чего мама предупреждала меня с детства.

Ветер дует в арку, поднимая мои волосы. Где-то далеко лает собака. В одном из окон гаснет свет — человек ложится спать, не зная, что в двух метрах от его дома умирает кто-то, кто мог бы быть убийцей, или героем, или просто потерянным.

Я достаю телефон.

Батареи — два процента.

Два.

Я могу позвонить в полицию. Или в скорую. Один звонок. Одна попытка.

Но его глаза. Эти серые глаза, которые смотрели на меня с усмешкой даже в предсмертном бреду. Они не отпускают.

Я убираю телефон.

— Дура, — говорю я себе вслух. — Ты дура, Юля.

Я снимаю рюкзак, вытряхиваю его содержимое на асфальт. Конспекты, ручки, яблоко, которое я забыла съесть, флешка, старый чек. Всё летит в сторону.

Рюкзак пустой. Я расстёгиваю молнию до упора.

— Ну давай, — шепчу я бессознательному телу. — Давай, залезай. Ты весишь, наверное, сто килограммов, а я вешу пятьдесят, и у меня спина больная, но если я сейчас тебя не утащу — ты умрёшь. А я не хочу, чтобы кто-то умирал на моих глазах. Даже такой придурок, как ты.

Он не отвечает. Естественно.

Я хватаю его за ворот куртки и тяну.

Это тяжело. Это невыносимо тяжело. Он как мешок с цементом, только тёплый и мокрый. Мои пальцы скользят, я падаю, снова встаю, тащу. По асфальту, через лужи, к выходу из арки.

Я не знаю, куда я его тащу. Ко мне домой? В подвал? В аптеку? Аптека закрыта. Домой — далеко, девять этажей без лифта, я не дотащу.

Есть подвал в соседнем доме. Дверь всегда открыта, там сухо и темно. Туда.

Я тащу его, задыхаясь, обливаясь потом, чувствуя, как рвутся мышцы на спине. Он стонет, но не приходит в себя. Хорошо. Если бы он очнулся, он бы меня, наверное, пристрелил за такое обращение.

Дверь в подвал — ржавая железка, которая скрипит, как тысяча демонов. Я открываю её плечом, затаскиваю его внутрь, падаю рядом.

Темно. Холодно. Пахнет плесенью, мочой и смертью.

Но здесь безопасно. На время.

Я вытираю руки о джинсы. Они все красные. Мои джинсы, моя куртка, моё лицо — я чувствую липкую маску на щеке. Я похожа на жертву резни.

А он лежит на бетонном полу, и я слышу, как его дыхание становится всё тише и тише.

— Эй, — я трясу его за плечо. — Эй, не смей умирать. Ты меня не дождался? Я тебя спасла, чтобы ты тут коньки отбросил? Нет уж.