Книга Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса, страница 43 – Екатерина Мордвинцева

Это был первый раз, когда он упомянул о своей семье. Я хотела спросить ещё, но не было сил. Глаза слипались, сознание уплывало в тёплую ватную темноту.

— Спи, — сказал он. — Завтра будет легче.

Я заснула, и в этот раз сны были другими — тёплыми, тягучими. Я плыла по реке в лодке, а вокруг цвели лилии. Кто-то сидел на корме и держал меня за руку. Рука была большой, мужской, с длинными пальцами и кольцом из тёмного металла. Я не видела лица, но знала — это он.

Проснулась я оттого, что кто-то взбил подушку у меня за спиной и сказал:

— Открой рот.

Я открыла. В рот сунули градусник — электронный, пискнул через минуту.

— Тридцать девять и два, — сказал врач. Я даже не заметила, когда он вошёл. Невысокий, плотный, в очках, с медицинским саквояжем. — Ангина, да ещё какая. Лакунарная, гнойная. Смотреть надо, но, думаю, без антибиотиков не обойтись.

— Пропишите, — ответил Влад. Он стоял в ногах кровати, скрестив руки, и смотрел на врача так, будто тот был не доктором, а подсудимым.

— Цефтриаксон, уколы, — сказал врач, роясь в саквояже. — Пять дней. И постельный режим. Жаропонижающие — по температуре. Пить много, тёплое, мёд, лимон, никакого молока. Полоскать горло содой или ромашкой. Придётся потерпеть.

— Она потерпит, — сказал Влад.

Врач сделал мне укол — больно, в ягодицу. Я даже не пискнула, только сжала зубы. После укола стало легче — не сразу, но через полчаса жар спал, и я смогла осмысленно смотреть по сторонам.

Врач ушёл, получив от Влада конверт (явно не с медицинским полисом). Марина принесла завтрак — жидкую рисовую кашу на воде, компот, чай. Но есть не хотелось.

— Доктор сказал антибиотики, — напомнил Влад, садясь в кресло у камина. В его спальне горел огонь — настоящий, не декоративный. — И много тёплого питья. И лежать. Без разговоров.

— Я и так лежу, — ответила я.

— Замечательно.

Он взял телефон, начал читать. Я рассматривала его комнату — в первый раз, когда не было сил бояться или стесняться. Огромная, с тёмными панелями на стенах, с кроватью под балдахином (балдахин был тёмно-синим, почти чёрным), с камином из тёмного камня. На стенах — не картины, а фотографии. Чёрно-белые, большие. Городские пейзажи, мосты, реки. И одна — портрет женщины. Красивой, тёмноволосой, с грустными глазами.

— Это твоя мать? — спросила я.

Влад поднял взгляд от телефона.

— Да, — коротко ответил он.

— Она была красивая.

— Была, — согласился он. — Умерла от рака. Мне было пятнадцать.

— А отец? — спросила я, хотя уже знала, чем это кончится.

— Убили через год. Я уже рассказывал.

— Расскажи ещё, — попросила я.

Он молчал так долго, что я думала — не ответит. Но он заговорил, и голос его был тихим, ровным, без обычной стали.

— Я пришёл из школы. Обычный день, осень, как сейчас. Открываю дверь своим ключом — и слышу на кухне чужой голос. Думал, отец привёл кого-то из партнёров. Захожу — а там двое. В масках. Отец стоит на коленях. Один держит его за плечи, второй наводит пистолет в затылок. Я замер. Увидел меня. Один из них — тот, который держал — повернулся, и я увидел его глаза. Карие, с красными прожилками. Он сказал: «Закрой дверь, пацан, и вали отседова, если жить хочешь». Я не закрыл. Я стоял и смотрел, как пуля входит в затылок отца. Как он падает на пол. Как кровь заливает плитку. Я кричал — потом, уже на лестнице. Соседи вызвали полицию.