Книга Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса, страница 40 – Екатерина Мордвинцева

Я ненавидела его за то, что он делал со мной. Но ещё больше я ненавидела себя за то, что мне было не всё равно.

Засыпая, я услышала, как за окном снова заурчали моторы. Ночные гости. Внедорожники. Шаги. Голоса. Скрип двери в подвал.

Но теперь я не боялась. Я лежала в темноте и думала.

Влад не врал. Он не хотел меня убивать. Иначе убил бы. Но он и не был добрым самаритянином. Я нужна была ему для чего-то, чего я пока не понимала.

Но я собиралась это выяснить.

И, возможно, использовать против него.

Потому что теперь у меня был козырь. Я знала о нём то, что он не хотел, чтобы знали другие. Я слышала его планы, его цифры, его отношения с Климом. Я видела его уязвимость — может быть, единственную: его странную, необъяснимую потребность держать меня рядом.

И пока он не понимал, как я опасна.

«Ты опасно умна, Мелиса».

Умна. Он сказал это почти с уважением.

Я улыбнулась в темноте и уснула.

Впервые за шесть дней — без кошмаров.

Болезнь подкралась незаметно, как вор в ночи. Я списала утреннюю слабость на недосып, першение в горле — на сухой воздух в доме, ломоту в теле — на вчерашнюю уборку трёх террас. Но к полудню седьмого дня моего заточения я поняла: это не усталость. Это ангина.

Всё началось с того, что я мыла окна в гостевой спальне на втором этаже. Окна там были старые, сквозняк гулял знатный — из всех щелей дуло так, что шторы ходили ходуном. Марина велела проветривать комнату перед уборкой, но забыла сказать, что нужно закрыть дверь в коридор, чтобы не создавался сквозняк. Я открыла окно, и ледяной ветер сентября, пахнущий прелыми листьями и дождём, ворвался в комнату. Я вымыла стёкла, протёрла подоконники, сменила постельное бельё — и всё это время стояла под этим проклятым ветром.

Помню, как стучали зубы, как немели пальцы, когда я нажимала на пульверизатор со стеклоочистителем. Холод пробрался под форму, под фартук, под тонкую хлопковую блузку — и поселился там, в груди, как ледяной ком. Я торопилась, думая, что быстрее закончу — быстрее согреюсь. Глупость. Вместо того чтобы закрыть окно или надеть свитер, я упрямо продолжала натирать стёкла до блеска.

К одиннадцати, когда я спустилась накрывать на стол к обеду, у меня уже начала кружиться голова.

— Ты бледная, — заметила Марина, когда я поставила тарелку на стол с такой силой, что суп едва не выплеснулся. — Выспалась плохо?

— Нормально, — ответила я, проглатывая комок в горле. Глотать было больно — как будто внутрь засунули наждачную бумагу, — но я не подала виду. Я не хотела, чтобы Марина сочла меня слабой. Она и так смотрела на меня как на обузу.

Влад обедал в обычном своём молчаливом режиме. Съел суп, рыбу, выпил компот. На меня посмотрел мельком, но ничего не сказал. Я стояла у стены, сложив руки, и чувствовала, как с каждой минутой мир становится всё более размытым. Контуры предметов плыли, звуки доносились словно из-под воды. Я покрепче сжала пальцы — костяшки побелели — и заставила себя не шататься.

После обеда я убирала со стола, и руки дрожали так сильно, что я разбила чашку. Фарфоровую, тонкую, с золотым ободком — из того самого парадного сервиза, который я чистила на второй день.

Звук падения — звон, треск — прозвучал как выстрел в тихой столовой. Осколки разлетелись по паркету, заблестели, как мелкие льдинки.