Книга Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса, страница 49 – Екатерина Мордвинцева

Искра полыхнула, и мир сузился до двух глаз — серых, с чёрными точками зрачков.

Влад наклонился и поцеловал меня.

Целовал грубо, требовательно, без нежности — как будто хотел взять то, что принадлежало ему по праву. Его губы были горячими и твёрдыми, и он прикусил мою нижнюю губу, и я вскрикнула — от боли, от неожиданности, от того, что всё тело отозвалось на этот поцелуй как на спасательный круг.

Я должна была оттолкнуть его. Должна была ударить, закричать, вырваться. Я должна была ненавидеть его — этого человека, который держал меня взаперти, который издевался надо мной, который угрожал моей семье.

Но я не сделала ничего.

Я просто лежала, прижатая к сырой земле, чувствуя его вес, его запах (дым, кожа, мороз — тот самый, от которого кружилась голова в кабинете), его губы на своих губах, и таяла.

Одна его рука скользнула по моей шее, пальцы запутались в волосах. Другая сжимала мою талию так сильно, что, наверное, останутся синяки. Его язык требовал ответа, и я — о, позор мне — ответила. Мои губы приоткрылись, и мир взорвался сотней солнц.

Это длилось несколько секунд — или вечность. Не знаю. Время остановилось, рассыпалось на осколки, как та чашка из сервиза восемнадцатого века, которую я разбила в день болезни. Осколки кружились в воздухе, отражая солнце, и я вместе с ними.

Потом Влад отстранился.

Резко, как будто его ударило током. Откатился в сторону, сел на траве, запустил руку в волосы и сжал их у корней.

— Забудь, — сказал он, не глядя на меня. Голос его был глухим, сорванным, чужим. — Я не карусель для школьниц.

Я села, обхватив колени руками. Губы горели, сердце колотилось где-то в горле, в голове шумело, а внизу живота пульсировало что-то тёплое и запретное.

Стыд. Горячий, липкий стыд заполнил меня, когда я осознала: я не только не сопротивлялась — я отвечала. Я хотела этого.

Но злость, накопившаяся за десять дней, оказалась сильнее стыда.

— Ты сам меня поцеловал, псих, — сказала я, и в моём голосе прозвучал вызов.

Он повернул голову, посмотрел на меня. В его глазах был лёд — снова лёд, который я ненавидела и боялась. Но подо льдом я увидела что-то ещё — растерянность, может быть, даже страх.

— Вставай, — сказал он. — Вернёмся в дом.

— Нет, — ответила я, хотя понимала, что проиграла. — Я не вернусь. Я хочу уйти.

— Ты никуда не уйдёшь, — сказал он и встал, протягивая мне руку. — Не сейчас. Ты больна. Ты слаба. Ты не дойдёшь до трассы.

— Это моё дело.

— Это моё дело, потому что ты моя должница, — сказал он, и в его голосе снова зазвучала сталь. — Я не позволю тебе сбежать и умереть в лесу от пневмонии. Тогда я точно не получу свои деньги.

— Тебе не нужны деньги, — сказала я, принимая его руку (потому что колени дрожали, и я действительно не могла встать сама). — Тебе нужна я.

Он замер. Его пальцы сжали мою ладонь, и я почувствовала, как по его телу пробежала дрожь — неуловимая, как тень облака на земле.

— С чего ты взяла?

— Ты мог получить деньги через суд. Ты мог взять мою рассрочку. Ты мог оставить меня в покое. Но ты привёз меня сюда, поселил в своём доме, заставил работать, а потом выхаживал, когда я заболела. Зачем? Только не говори, что тебе нужна горничная. Ты можешь нанять профессиональную прислугу.

Влад молчал. Долго. Так долго, что я слышала, как падают листья с яблони, как где-то в лесу кричит птица. Его лицо было непроницаемым, но его рука — та, что держала мою — дрожала.