Книга Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса, страница 68 – Екатерина Мордвинцева

— Я знаю, — ответила я.

— Ты не боишься?

— Боюсь, — сказала я. — Но я уже поняла: страх — это не повод сдаваться.

Он повернулся, и я увидела, как в его глазах загорается что-то — не лёд, не сталь, а живое, горячее, почти нежное.

— Ты не перестаёшь меня удивлять, — сказал он.

— Я сама себя удивляю, — ответила я.

Врач приехал через полчаса. Глебу обработали рану, наложили швы, сделали укол. Марина накормила меня ужином — я ела машинально, не чувствуя вкуса. Влад сидел в кабинете, разговаривал по телефону с кем-то, отдавал распоряжения.

Ночью, когда дом затих, я стояла у окна в своей комнате и смотрела на тёмный сад. Пистолет лежал на тумбочке — я не убрала его, не смогла.

В дверь постучали.

— Чай с мелиссой, — сказал голос Влада.

Я открыла.

Он стоял на пороге с двумя кружками в руках.

— Можно войти?

— Это твой дом, — ответила я.

— Сейчас — наш, — сказал он и вошёл.

Мы пили чай на полу, прислонившись к стене, как тогда. Говорили о ерунде — о погоде, о деревьях в саду, о том, что за яблоней нужно ухаживать, иначе она засохнет. Обычные слова. Но между ними было что-то большее — то, что мы оба не решались назвать вслух.

— Алиса, — сказал он, когда кружки опустели.

— М?

— Ты самый опасный человек из всех, кого я встречал.

— Почему?

— Потому что ты заставляешь меня чувствовать, — ответил он. — А я не умею. И боюсь.

— Чего боишься?

— Что не смогу тебя защитить, — сказал он. — Что Клим или кто-то ещё… сделает тебе больно. Я не переживу этого.

Он сказал «не переживу», и я поняла, что это не пустые слова.

— Я не хочу, чтобы ты меня защищал, — сказала я. — Я хочу, чтобы ты научил меня защищать себя.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Завтра начнём, — сказал он.

Я кивнула.

В эту ночь он снова лёг на полу, а я — на кровати. И я слышала, как он дышит, и знала, что он не спит. И не спала сама.

Но между нами было тихо — и это была та тишина, в которой рождается что-то новое.

Настоящее.

После той ночи, когда налётчики Клима едва не захватили дом, Влад уехал на три дня. Я осталась в особняке с Мариной и раненым Глебом. Врач приходил каждый день, менял повязки, колол антибиотики. Глеб молчал, но я видела, что ему больно. Он держался, как скала, только иногда стискивал зубы так, что желваки ходили ходуном.

Марина стала ко мне добрее — наливала чай без напоминаний, не ругала за небрежно заправленную постель, даже однажды улыбнулась, когда я подала ей кружку с её любимым зелёным чаем. Улыбка у неё была редкой, как снег в июне, и оттого особенно ценной.

— Вы не трусиха, — сказала она однажды вечером, когда я мыла посуду, а она сидела за кухонным столом и перебирала какие-то счета. — Многие на вашем месте сломались бы. А вы — нет.

— Я просто делала то, что нужно, — ответила я.

— Это и есть храбрость, — сказала Марина. — Делать то, что нужно, когда страшно.

Я улыбнулась и не стала спорить.

Без Влада дом казался пустым. Я не хотела признаваться себе, что скучаю по его шагам в коридоре, по его голосу, когда он звал «Мелиса, кофе», по его запаху, который оставался в кабинете даже когда он уезжал. Это было неправильно — скучать по тюремщику. Но я скучала.

На четвёртый день он вернулся.

Я услышала знакомый гул мотора ещё до того, как Марина выглянула в окно. Выбежала в прихожую (нет, не выбежала — вышла, спокойно, как подобает горничной) и встала у двери, сложив руки на животе.