Книга Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса, страница 76 – Екатерина Мордвинцева

— Нет.

— Почему?

— Потому что здесь я чувствую себя живой, — сказала я. — Потому что ты. Потому что я больше не могу притворяться, что всё, что между нами было — это просто долг и работа.

Влад выдохнул — долго, с хрипом, как будто отпускал что-то, что держал внутри годы. Он развернулся ко мне, взял моё лицо в ладони — осторожно, почти благоговейно.

— Алиса, — сказал он. — Ты понимаешь, что я не хороший человек? Что я делал и буду делать вещи, которые тебе не понравятся? Что я не смогу быть нежным, внимательным, идеальным парнем из романтических комедий?

— Я не ищу идеального парня, — ответила я. — Я ищу тебя.

Он смотрел на меня долго — целую вечность. В его серых глазах плясали отблески огня, и в них не было льда — только тепло, только что-то живое, настоящее, долго скрываемое.

— Я не хочу тебя потерять, — сказал он. — Если ты сейчас уйдёшь — я переживу. Но если ты останешься, зная, кто я… я сделаю всё, чтобы ты никогда об этом не пожалела.

— Тогда докажи, — сказала я.

Он наклонился и поцеловал меня.

Не так, как в саду — грубо, требовательно, как берут силой. И не так, как в моей комнате — нежно, боязливо. А по-другому. По-настоящему.

Медленно, глубоко, как будто мы оба пили воду после долгой жажды. Его губы были тёплыми, сухими, чуть солёными — от того, что он нервничал и покусывал их, когда думал, что я ушла. Я чувствовала его дыхание, его запах, его руки, которые скользнули по моей спине, прижимая к себе.

Я целовала его в ответ — открыто, без страха, без игры. Мои пальцы запутались в его коротких волосах, гладили затылок, спускались на шею. Он вздохнул — тихо, почти неслышно, но я почувствовала этот вздох на своих губах.

— Ты пахнешь мелиссой, — прошептал он.

— А ты — дымом и кожей, — ответила я. — Привыкла уже.

Он усмехнулся, и эта усмешка была не кривой, не горькой — почти счастливой.

— Пойдём, — сказал он, взяв меня за руку. — Я покажу тебе дом.

— Я уже знаю дом, — сказала я. — Я его убирала.

— Ты убирала только первую половину. Вторую я не показывал.

Он повёл меня за собой — через гостиную, через библиотеку, через дверь, которую я считала запертой. Она открылась обычным поворотом ручки — я просто никогда не пробовала.

За ней была лестница. Вверх, не вниз. Влад поднялся первым, я за ним.

— Что здесь? — спросила я.

— Моя настоящая комната, — ответил он.

Третьим этажом оказалась большая мансарда с панорамными окнами, выходящими на лес. Внутри — библиотека, рояль (тот самый, «Steinway», о котором он говорил), камин, несколько кресел и огромная кровать под балдахином.

— Почему ты никогда не показывал мне эту комнату? — спросила я.

— Потому что сюда я пускаю только тех, кому доверяю по-настоящему, — ответил Влад. — А я никому не доверяю.

— А мне?

— А тебе — да, — сказал он.

Он подвёл меня к роялю, открыл крышку.

— Не хочешь сыграть?

— Сейчас?

— А когда, если не сейчас? — усмехнулся он.

Я села на табурет, провела пальцами по клавишам. Рояль был старым, расстроенным, но живым — каждая нота отзывалась в душе. Я сыграла гамму до мажор, потом ля минор — для разминки. Пальцы вспомнили то, что я забыла за годы без практики.

— Что ты хочешь услышать? — спросила я.

— Всё, что ты захочешь сыграть, — ответил Влад. Он сел в кресло у камина, положив ногу на ногу, и смотрел на меня так, будто я была не просто девушкой, а целым миром.