Книга Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса, страница 78 – Екатерина Мордвинцева

Она ушла на кухню, и мы остались вдвоём. Влад взял меня за руку.

— Я не обещаю тебе лёгкой жизни, — сказал он. — Я не обещаю, что всё будет гладко. Но я обещаю, что буду рядом. Всегда.

— Мне большего и не надо, — ответила я.

Мы вышли в сад — в тот самый сад, где я пыталась сбежать. Сентябрь заканчивался, листья на яблоне пожелтели, и на ветках ещё висело несколько мелких, твёрдых яблок.

— Влад, — сказала я, глядя на забор с колючей проволокой.

— М?

— Ты когда-нибудь уберёшь эту колючку?

— Нет, — ответил он. — Чтобы ты знала, что если захочешь уйти, придётся постараться.

— А если я не хочу уходить?

— Тогда живи здесь, — сказал он. — И играй на рояле. И пей свой чай с мелиссой. И будь моей Мелисой.

Я посмотрела на него — на его холодные серые глаза, которые больше не были холодными, на его острые скулы, на его едва заметную улыбку.

— Буду, — сказала я.

Он поцеловал меня — легко, как ветер, и я почувствовала, что земля под ногами стала твёрже. Что я больше не падаю. Что я нашла, где приземлиться.

Мы пошли в дом, держась за руки. Впереди был новый день, новая жизнь, новые вызовы. Клим в СИЗО, но его люди могли оставаться на свободе. Влад не был в безопасности, и я — тоже.

Но мы были вместе. И это было важнее всего.

Две недели спустя я всё ещё просыпалась в мансарде Влада и каждое утро удивлялась, что не сплю. Реальность была лучше любого сна — тёплая, тягучая, наполненная запахом кофе и его дыханием на моём затылке. Я привыкала к новой жизни, как к платью, которое сначала жмёт, а потом становится самым удобным в гардеробе.

Влад сдержал слово. Через неделю после ареста Клима в гостиной появился рояль — не просто рояль, а «Steinway» 1928 года, отреставрированный, с клавишами из слоновой кости и резными ножками. Я стояла и смотрела на него, открыв рот, а он стоял рядом и улыбался — той самой кривой усмешкой, которая теперь казалась мне не насмешливой, а застенчивой.

— Ты с ума сошёл, — сказала я. — Это стоит бешеных денег.

— У меня их много, — ответил он. — А вот женщина, которая умеет играть Шопена, — одна.

Я села за рояль и сыграла вальс. Весь. От начала до конца, без ошибок, хотя не репетировала годами. Пальцы помнили музыку лучше, чем я сама.

Влад слушал, стоя у окна, и когда я закончила, сказал только:

— Продолжай.

Я продолжила. Играла до вечера, пока не заболели запястья. А он сидел в кресле, пил кофе и смотрел на меня так, будто я была не просто девушкой, а целой вселенной.

Я думала, что так будет всегда. Спокойно, тепло, безопасно.

Я ошибалась.

Вика появилась в пятницу, когда Влад уехал в город по делам. Я осталась одна — Марина ушла на рынок, Глеб дремал в своей комнате (рана заживала, но он ещё слабел). Я сидела в гостиной, читала книгу — Бродского, того самого, которого нашла в маленькой гостиной на третьем этаже — и пила чай с мелиссой.

Дверь открылась без звонка.

Я подняла голову и увидела женщину.

Она была красивой — той холодной, отполированной красотой, которая не нуждается в представлении. Высокая, стройная, с длинными светлыми волосами, уложенными в идеальные локоны. На ней было пальто из чёрной кашемировой шерсти, сапоги на тонкой шпильке, сумка «Birkin» — настоящая, я узнала по логотипу и форме. Её лицо было безупречным — тонкие брови, аккуратный нос, полные губы, накрашенные матовой помадой цвета старой розы. И глаза — ледяные, голубые, как арктический лёд.