Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 16 – Екатерина Мордвинцева

Я отошла от окна, села на кровать. Пружины скрипнули подо мной жалобно, как старая собака — кровать была старой, не новой, явно не купленной специально для меня. Может, это моя старая кровать? Та, что была у меня в детской, до переезда? Я провела рукой по покрывалу — мягкое, с вышитыми цветами. Знакомое. Точно, мать покупала такое же в «Икее», когда мне было десять. Я узнала вышивку — ромашки и васильки, кривые, но милые.

Отец сохранил мою комнату.

Не переделал ее под кабинет, не отдал под склад для хмеля, не заставил коробками с документами. Оставил так, как было — с балдахином на кровати, с моими старыми книгами на полках, с моими детскими рисунками, которые я заметила на стене за шкафом — я нагнулась и увидела: акварель «Моя семья», папа, мама и я, все с желтыми волосами и красными носами. Шедевр.

Я не знала, радоваться мне или плакать. Это было жестом? Или забывчивостью? Или чувством вины, которое он пытался залить деньгами и этим вот — сохраненной комнатой, как сохраняют комнату умершего ребенка, хотя я была жива и просто далеко.

Я не успела решить.

Внизу послышался шум.

Не крик — что-то другое. Тяжелые шаги нескольких человек. Мужские голоса — низкие, уверенные. Дверной звонок, потом открывается входная дверь (отец не спрашивает «кто там?», он знает, кто пришел), потом отец говорит что-то — быстро, испуганно, голос срывается на фальцет. И другой голос — тихий, спокойный, но такой, от которого у меня побежали мурашки по спине, хотя я не разобрала ни слова. Голос, который не повышают, потому что его и так все слышат. Голос, который не требует — приказывает.

Я встала.

Я не знала, зачем я встала. Может, любопытство — то самое, которое губит кошек и дочерей предателей. Может, инстинкт — зверь в клетке всегда прислушивается к шагам охотника, чтобы знать, когда бежать. Может, то самое чувство, которое матери называют «предчувствием», а я называю «глупостью», потому что умные люди в такой ситуации сидят тихо и не высовываются.

Я вышла в коридор, подошла к лестнице, посмотрела вниз, сквозь резные перила.

Отец стоял в гостиной, бледный как мел, как простыня, как полотно, которое выбелили на солнце. Перед ним стоял мужчина.

Я видела его со спины — широкие плечи, обтянутые черной футболкой (футболка сидела идеально, облегая каждый мускул), темные волосы, чуть длиннее, чем принято у бизнесменов, — почти до ворота, с легкой небрежностью. Мощная шея, сзади — татуировка, которую я не разобрала, но угадала: хмель. Опять хмель. Кисти рук, которые висели вдоль тела неподвижно, как у солдата на посту, готового в любой момент выхватить оружие. Он был высоким — намного выше отца. И от него исходила странная, почти осязаемая энергия — холод, опасность, что-то такое, от чего хотелось спрятаться под кровать, как в детстве, но одновременно — смотреть не отрываясь, потому что отвести взгляд было страшнее.

— ...ты обещал, Сергей, — говорил он. Голос — низкий, с хрипотцой, спокойный. Слишком спокойный. Таким голосом говорят люди, которые устали кричать и перешли к действиям. Которые уже все решили и сейчас только ставят точку. — Ты обещал, что товар будет в срок. Где товар? Где мой хмель, Сергей? Я ждал три дня. Три дня простоя. Мои люди не работают, мой склад пуст, мои клиенты звонят и требуют ответа. Где он?