Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 18 – Екатерина Мордвинцева

«Как хмель, — подумала я. — Сначала пьянит, потом душит. Сначала заставляет забыть, кто ты есть, а потом напоминает слишком поздно».

— Это моя дочь, — быстро, сбивчиво сказал отец, перехватив взгляд Ильи. Он сделал шаг, почти заслоняя меня собой — но какой от него прок, старого, больного, с тростью? — Полина. Она приехала из Питера. На три дня. Она не имеет отношения к делу, Илья. Клянусь. Она ничего не знает. Пожалуйста...

— Полина, — повторил Илья.

Он произнес мое имя так, как будто пробовал его на вкус. Как будто он решал — выплюнуть или проглотить, закусить или запить. И проглотил. С удовольствием. Смакуя.

— Спускайся, Полина, — сказал он. Не попросил. Именно сказал — голосом, который не терпит возражений. Голосом хозяина. — Я хочу видеть тебя ближе. Спускайся. Не бойся.

Я послушалась.

Я спустилась по лестнице, ступенька за ступенькой, чувствуя, как отец смотрит на меня с ужасом (он качает головой: «нет, нет, не ходи»), а Илья — с голодом (он улыбается краешком губ, одобряя каждое мое движение). Пол в гостиной был холодным — паркет, дуб, — я сняла обувь в прихожей, когда вошла, и теперь стояла босиком и чувствовала, как холод поднимается от пяток к коленям, от коленей к животу.

Она подошел ко мне.

Медленно. Как будто давал мне время убежать. Как будто играл со мной, как кот с мышью, наслаждаясь каждым мгновением.

Я не убежала.

Остановился в шаге. Я чувствовала его запах — дым (горелый хмель, паленая древесина), мужской одеколон (дорогой, терпкий, с нотками кожи и перца) и... хмель. Горелый хмель. Как будто он только что вернулся с пожара. Как будто он сам был пожаром — и сейчас я стояла слишком близко к огню.

— Красивая, — сказал он. Не мне — обо мне. Как о вещи. Как о картине. Как о трофее. — Рыжая. Волосы как хмель, как спелые шишки в августе. Сергей, ты не говорил, что у тебя такая дочь. Столько лет молчал. Зачем?

— Илья, пожалуйста... — голос отца дрожал, как натянутая струна, готовая лопнуть. Я никогда не слышала, чтобы его голос так дрожал. Даже когда он уходил от нас, он был твердым как камень. — Оставь ее. Она не при делах. Я прошу тебя.

— Пока нет, — ответил Илья, не сводя с меня глаз. — А потом — посмотрим. Всякое бывает.

Он протянул руку.

Я смотрела на его ладонь — широкую, с длинными пальцами, с мозолями на костяшках (бокс? нож? гантели?), с татуировкой на запястье: ветка хмеля, мелкая, детальная, обвивающая руку, уходящая под рукав футболки, как живая. Хмель, вытатуированный на коже, как клеймо, как напоминание, как предупреждение.

— Что ты делаешь? — спросила я.

Голос не дрожал. Я была собой удивлена. Внутри все тряслось, как в лихорадке при сороковой температуре, но снаружи — спокойствие, ледяное, материнское. Мать учила меня: «Ты — дочь своего отца. А он — волк. Волки не показывают страх, даже когда их рвут на части. Они скалят зубы до последнего вздоха».

— Хочу коснуться твоих волос, — сказал Илья. — Они пахнут. Как хмель. Свежий. Не горелый. Ты что, моешь голову отваром из шишек?

— Мылом, — ответила я. — Обычным детским мылом.

— Врешь.

— Проверь.

Он коснулся.

Пальцы — грубые, горячие, с мозолями, которые царапали нежнее, чем шелк — скользнули по моим прядям, спустились к затылку, замерли. Он не дернул, не сжал, не сделал больно. Просто держал, как держат хрупкую вещь, которую боишься раздавить, но не отпустишь, даже если придется сломать.