Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 17 – Екатерина Мордвинцева

— Илья, — отец забормотал, засуетился, замахал руками, как мельница крыльями. — Илья, я объясню, я все объясню. Склад... склад сгорел. Не по моей вине. Это случайность. Несчастный случай. Клянусь. Понимаешь? Пожалуйста, Илья...

— По твоей, — ответил мужчина. Илья. — Не ври. Я ненавижу врунов, Сергей. Ты знаешь, я ненавижу, когда мне врут. Я прощаю ошибки. Я не прощаю вранье.

Он повернулся.

И я увидела его лицо.

Боже.

Он был... страшным. Не в том смысле, что уродливым — нет, он был красивым, черт возьми, той опасной, хищной красотой, которая не продается в магазинах и не дается природой просто так — ее нужно заработать, отстрадать, вырвать зубами из жизни. Такие лица не рождаются в роддомах. Такие лица выковываются в драках, в тюрьмах, в ночных переделках, когда ты не знаешь, проснешься ли завтра утром или будешь спать вечным сном в сырой земле.

Широкие скулы, как у статуй древних воинов. Прямая линия носа — сломанного, явно сломанного хотя бы раз, может, два, может, три. Тяжелая челюсть, квадратная, волевая. Темные глаза — почти черные, без единого проблеска света, как у акулы, как у человека, который видел смерть и не испугался, а, наоборот, подружился с ней. И шрам на левой скуле — тонкий, беловатый, как след от лезвия бритвы. Шрам, который портил идеальные линии лица — и делал его нечеловечески притягательным.

Он смотрел на отца. Потом медленно, очень медленно перевел взгляд вверх.

Увидел меня.

И замер.

На секунду — может, на две, может, на целую вечность — в гостиной повисла тишина. Даже отец перестал заикаться и открыл рот. Даже мухи, которые жужжали под потолком, затихли. Даже хмель за окном перестал шелестеть.

Он смотрел на меня так, будто я была не человеком. Будто я была находкой — редкой, ценной, опасной, которую археолог нашел в слое вечной мерзлоты. Будто он уже решил, что я буду его — и неважно, как меня зовут, сколько мне лет, и по своей ли воле я здесь нахожусь. Неважно. Совсем неважно.

Его взгляд пробежал по моему лицу (я не покраснела, я не опустила глаза, я не отвернулась — я смотрела в ответ, как учила меня мать: «Не бойся смотреть в глаза врагу, Поля. Страх в глазах — это приглашение. Это как кровь в воде для акул»), спустился ниже — на шею, где билась жилка (я чувствовала, как она бьется, как бешеный метроном), на ключицы, которые были открыты из-за выреза футболки, на грудь (я втянула живот, сама не зная зачем), на руки, которыми я вцепилась в перила с такой силой, что костяшки побелели.

Он меня раздевал.

Не в постельном смысле — нет, это было другое, более страшное. Он раздевал меня как оружие: снимал с предохранителя, проверял боезапас, целился в сердце. И в этом взгляде не было похоти в привычном понимании. Была собственничество. Было: «ты — мое, и мне плевать, что ты об этом думаешь, потому что твое мнение ничего не значит». Было холодное, расчетливое «я беру».

Я должна была испугаться.

Я должна была убежать, крикнуть отцу, позвонить в полицию, разбить окно и выпрыгнуть — второй этаж, я бы сломала ногу, но осталась бы жива.

Но я не убежала.

Я стояла на лестнице, вцепившись в перила, смотрела в эти черные глаза и чувствовала, как хмельной запах из сада проникает в дом через открытую форточку, смешивается с запахом мужского пота (его пот пах горько, как лупулин), с чем-то металлическим — оружием? кровью? страхом? — и от этого запаха у меня кружилась голова.