Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 44 – Екатерина Мордвинцева

Он усмехнулся — той своей кривой усмешкой, от которой меня пробирала дрожь.

— Между нами, девочка, уже есть хмель. Он вьется там, где его не сеяли. Я чувствую его. Ты — чувствуешь? Когда смотришь на меня, когда бежишь, когда злишься — внутри что-то зеленеет, вьется, тянется. Это не я. Это хмель. Он решил за нас.

— Это бред, — сказала я, но голос дрогнул.

— Это правда, — ответил он. — Ты можешь его отрицать. Можешь бросать в меня горшки. Можешь ненавидеть меня. Но хмель никуда не денется. Он уже внутри тебя. В твоей крови. В твоем дыхании. В твоих снах. И однажды ты проснешься и поймешь, что не хочешь от него избавляться.

Я смотрела на него, и в груди у меня разрывалось что-то. Страх? Ярость? Или то самое, о чем он говорил — зеленое, живое, противное, что тянулось к нему вопреки моей воле?

— Я никогда тебя не полюблю, — сказала я.

— Не надо меня любить, — ответил он. — Просто не убегай. Просто останься. А остальное — дело хмеля.

Он повернулся и пошел к плите, как будто ничего не случилось. Налил отвар в чашку — ту самую, которую я не взяла. Поставил передо мной.

— Пей. У тебя все еще температура. И руки дрожат. Тебе нужно восстановиться, если хочешь снова попытаться бежать.

Я взяла чашку. Руки действительно дрожали — от слабости, от злости, от всего сразу.

Я пила.

Хмель обжигал горло, оседал горечью на языке, но что-то в нем было успокаивающее — какая-то древняя память тела о безопасности. Я закрыла глаза, сделала глоток, потом другой.

Он стоял у плиты, смотрел на меня. И я чувствовала, как между нами вьется то, чему нет имени.

Хмель.

Проклятый хмель.

Я допила чай, вернулась в спальню и села на кровать.

Мои вещи — чистые, сложенные стопкой — лежали на стуле. Джинсы, футболка, свитер. Даже кроссовки — вымытые, без грязи. Я оделась медленно, чувствуя, как бинты трутся о ткань, как тело ноет от каждого движения.

Я не знала, что делать.

Илья был прав — у меня не было выбора. Бежать — он найдет. Звать полицию — у него есть доказательства на отца. Сопротивляться — он сломает мою семью. Все пути вели к одному: я должна выйти за него замуж.

Но в моей голове теплилась слабая надежда. Может быть, я могла использовать его одержимость против него. Может быть, я могла сделать так, чтобы он сам меня отпустил. Если я притворюсь, если буду играть роль покорной невесты, если заставлю его поверить, что я смирилась — может быть, он расслабится, ослабит хватку. И тогда я смогу бежать.

Или...

Или я останусь.

Эта мысль пришла неожиданно, и я отшатнулась от нее, как от огня. Не может быть. Я не могла даже думать об этом. Он — чудовище. Он похитил меня. Он шантажирует моего отца. Он угрожает моей матери. Нет, нет и нет.

Но когда я закрывала глаза, я видела его руки — те, которые всю ночь лечили меня. Аккуратные, осторожные, почти нежные. Я чувствовала его запах — хмель, дым, опасность — и он почему-то не вызывал у меня отвращения. А его слова... «хмель вьется там, где его не сеяли» — они застревали в голове, пускали корни, прорастали сквозь ненависть.

— Что ты делаешь со мной? — прошептала я пустой комнате.

Ответа не было.

Я подошла к окну. Восьмой этаж. Внизу — двор, деревья, машины. И люди в черном — двое, ходят взад-вперед, безошибочно определяя тех, кто не должен войти и не должен выйти.