Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 47 – Екатерина Мордвинцева

— Знаю.

— Зачем тебе это? Чтобы я чувствовала себя виноватой? Чтобы я думала, что ты меня любишь?

— Я не знаю, что такое любовь, — честно ответил я. — Но если это желание вырезать на своей коже символ человека, который тебя ненавидит — значит, да. Я тебя люблю.

Она отвернулась. Я видел, как дрожит ее рука, сжимающая чашку.

— Я поеду с тобой, — сказала она тихо. — Но не потому что хочу. А потому что у меня нет выбора.

— Выбор всегда есть, — повторил я свою любимую фразу. — Ты могла бы отказаться. Я бы не стал тащить тебя силой.

— Ты бы нашел другой способ заставить меня страдать.

— Возможно. — Я пожал плечами. — Но сегодня я хочу, чтобы ты была рядом не по принуждению. А потому что я тебя прошу.

Она допила чай, встала.

— Когда едем?

— Через час. Одевайся. Я дам тебе свою куртку — на улице холодно.

Она ушла в спальню. Я слышал, как она одевается — шорох ткани, стук пряжек. И думал о том, что сегодня мы пересечем еще одну границу. Не ту, где она становится моей женой по договору. А ту, где она становится частью меня — моей крови, моей кожи, моего безумия.

Тату-салон назывался «Needle and Sins» — Игла и Грехи. Место, где работали бывшие зеки, байкеры и художники с уголовным прошлым. Сюда не приходили делать цветочки на щиколотках. Здесь набивали судьбу.

Мастер, которого я вызвал специально, ждал нас. Его звали Шрам — из-за шрама через все лицо, от виска до подбородка. Он работал со мной не первый раз — делал татуировку на спине, когда я хоронил своего первого врага. Шрам не задавал вопросов. Он просто делал свое дело.

Но когда он увидел Полину — хрупкую, рыжую, в моей черной куртке, — его бровь поползла вверх.

— Илья, — сказал он, кивнув на нее. — Это кто?

— Моя невеста, — ответил я. — Полина.

Шрам присвистнул. Полина стояла у стены, скрестив руки на груди, и смотрела в пол. Она не смотрела на меня. Не смотрела на Шрама. Просто ждала, когда это закончится.

— Раздевайся до пояса, — сказал Шрам, указывая на кресло. — Будешь сидеть или лежать?

— Лежать, — ответил я. — На ребрах.

Я снял футболку, повесил на спинку стула. Полина подняла глаза — и замерла.

Я знал, что она видит. Мое тело было некрасивым в обычном понимании. Не рельефные мышцы бодибилдера, не гладкая кожа манекенщика. Шрамы. Множество шрамов — от ножевых, от пулевых, от осколков. Старые, белые, гладкие. Новые, розовые, еще не зажившие до конца. Карта боли, которую я носил на себе.

Она смотрела на эту карту — и в ее глазах мелькнуло что-то, чего я не ожидал. Не страх. Не отвращение. Что-то похожее на… сострадание? Или любопытство?

— Ложись, — сказал Шрам. — Эскиз я приготовил. Хмель, как ты просил. От ребра до ребра, под сердцем.

Я лег. Кресло было удобным, кожаным, с подголовником. Шрам обработал кожу антисептиком — я вздрогнул от холода. Потом приложил эскиз-перевод.

— Нравится? — спросил он.

Я посмотрел. Хмель — ветвистый, с крупными шишками и резными листьями — тянулся от левого ребра к правому, обвивая грудную клетку, как живой. Красиво. Жутко. Идеально.

— Начинай, — сказал я.

Шрам включил машинку. Игла зажужжала, коснулась кожи. Боль была знакомая — острая, горячая, чистая. Я закрыл глаза и попытался расслабиться.

— Ты как, Полина? — спросил я, не открывая глаз. — Не стошнит?

— Я в порядке, — ответила она. Голос дрожал.