Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 48 – Екатерина Мордвинцева

— Подойди ближе. Посмотри.

Помолчала. Потом я услышал ее шаги — тихие, неуверенные. Она подошла к креслу, встала сбоку, откуда ей было видно, как игла входит в мою кожу, как капли крови смешиваются с черной краской, как под рукой Шрама рождается хмель.

— Больно? — спросила она.

— Да, — ответил я. — Но я люблю эту боль. Она напоминает, что я живой.

— Ты и так живой.

— Для кого? — Я открыл глаза, посмотрел на нее. — Для своих людей? Для врагов? Для бизнеса? Нет, Полина. Я был мертвым последние десять лет. Пока ты не появилась.

Она отвела взгляд. Но не ушла.

Шрам работал молча. Игла жужжала, кожа горела, но я почти не чувствовал боли. Я смотрел на Полину, на ее лицо — бледное, сосредоточенное, с бинтом на щеке. Она смотрела на татуировку, на мои шрамы, на кровь — и не отворачивалась.

Это было больше, чем я просил.

Через два часа Шрам закончил.

— Дыши, — сказал он, вытирая кожу влажной салфеткой. — Не шевелись. Сейчас нанесу мазь и заклею пленкой.

Я посмотрел на результат.

Хмель был идеальным. Каждая шишка — с прожилками, каждый лист — с прожилками, каждый стебель — с колючками. Он лежал на моих ребрах, обвивал грудную клетку, тянулся к сердцу. Черно-серый, с легкой зеленцой в тенях. Живой.

— Хорошо, — сказал я. — Очень хорошо.

— Заживать будет недели две, — сказал Шрам. — Не мочись, не чеши, мажь мазью. И девушку — аккуратно, не дави на ребра.

Полина покраснела. Шрам усмехнулся, собрал инструменты и вышел в соседнюю комнату, оставив нас одних.

Я сел в кресле, придерживая пленку на боку. Полина стояла рядом, сжимая в руках свою куртку.

— Ты хотел, чтобы я посмотрела, — сказала она. — Я посмотрела. Теперь я могу идти?

— Нет. — Я протянул к ней руку. — Подойди ближе.

Она не двинулась.

— Пожалуйста, — добавил я.

Это слово — «пожалуйста» — было чужим на моем языке. Я не говорил его никому последние лет пятнадцать. Но для нее я готов был научиться заново.

Она подошла. Теперь между нами было не больше вытянутой руки.

— Коснись, — сказал я, отклеивая край пленки, открывая свежий, еще влажный хмель. — Пальцем. Осторожно.

— Зачем?

— Хочу, чтобы ты почувствовала. Чтобы ты оставила свой след на моей коже. Пока краска еще не впиталась, пока можно.

Она смотрела на татуировку — на шишки, на листья, на стебли, которые обвивали мои ребра. Потом перевела взгляд на мое лицо. В ее глазах была борьба — между желанием отказаться и тем самым проклятым любопытством, которое она не могла победить.

— Если я откажусь? — спросила она.

— Я не заставлю, — сказал я. — Но я попрошу. Это важно для меня.

Она медленно подняла руку. Пальцы ее дрожали — так же, как тогда, когда она уронила чашку с чаем. Она коснулась моей татуировки — кончиками пальцев, легко, как касаются раненой птицы, боясь сделать больно.

Кожа горела под ее пальцами. Не от иглы — от нее. Я чувствовал, как тепло ее руки проникает внутрь, в кровь, в кости, в самый центр, где прячется страх и боль.

— Теперь пообещай, — сказал я, глядя ей в глаза.

— Что обещать? — Голос ее сорвался.

— Что ты не будешь врать мне в постели.

Она замерла. Палец застыл на моей коже.

— Ты... что?

— Я сказал: не будешь врать в постели, — повторил я спокойно. — Не будешь притворяться, что хочешь меня, если не хочешь. Не будешь играть роль, чтобы потом сбежать. Там, где мы будем вместе — в моей постели, в моем доме, в моей жизни, — должна быть правда. Даже если эта правда — ненависть.