Книга Успокоительный сбор. Душица для деспота, страница 33 – Екатерина Мордвинцева

— Ты останешься здесь. На неделю. Месяц. На год. Сколько потребуется. А когда твой муж вернёт долг — ты уйдёшь. Но не раньше.

— А если он не вернёт?

— Тогда ты останешься навсегда. И, может быть, сама захочешь остаться.

Он выпрямился, отошёл к окну.

— Иди. Отдыхай. Завтра будет новый день.

Я встала, направилась к двери.

— Ирина, — окликнул он.

Я обернулась.

— Калитка теперь будет открыта. Но охрана будет следить. Если ты попытаешься сбежать — тебя поймают. И тогда ты узнаешь, что такое настоящая клетка. Не золотая — железная.

Он не угрожал. Он констатировал факт.

Я вышла из кабинета с пустыми руками и с тяжёлым сердцем.

* * *

Ночью я не спала.

Сидела на подоконнике в своей комнате, смотрела на сад, освещённый луной, и думала.

Я вхожу в логово зверя, но почему моё сердце стучит не только от страха?

Этот вопрос мучил меня больше, чем всё остальное. Я должна была ненавидеть Ветрова. Он купил меня. Он держит меня взаперти. Он угрожает. Он — монстр.

Но почему тогда, когда он смотрит на меня, я не чувствую отвращения? Почему его голос — низкий, спокойный — успокаивает, а не пугает? Почему я ловлю себя на том, что жду его появления?

Я вспомнила Дениса. Когда он смотрел на меня, я чувствовала только страх и брезгливость. Его прикосновения были липкими, пьяными, унизительными. А Ветров… Ветров прикасается так, будто я — драгоценность. Осторожно, но уверенно. Как будто боится сломать.

Может быть, я сошла с ума. Может быть, это синдром Стокгольма — любовь к похитителю. Я читала о таком. Жертвы начинают симпатизировать тем, кто держит их в заложниках.

Но Ветров не похищал меня. Я пришла сама. Я позвонила. Я села в машину.

Значит, я не жертва. Я — соучастница.

И это было страшнее всего.

Я вспомнила его пальцы на своём подбородке. Сухие, тёплые, уверенные. Он мог бы сжать, сделать больно, оставить синяк. Но он не сделал. Он просто держал, смотрел, изучал.

Он смотрит на меня, как на человека. Не как на вещь. Не как на рабыню. Как на женщину.

Я прижала ладони к щекам. Они были горячими.

— Ты с ума сошла, Ирина, — прошептала я. — Он твой враг. Он держит тебя взаперти. Он…

Но он не ударил.

Вот это было самым важным. За три года я привыкла к тому, что любой мужчина может ударить. Денис бил. Его дружки били. Даже тётя Зина иногда замахивалась, когда я проходила мимо.

А Ветров — нет. Он стоял в двух сантиметрах, сжимал моё лицо, и я не боялась, что он ударит.

Я боялась другого. Я боялась, что он не ударит. Что он будет добрым. Что он сломает меня не силой, а заботой.

Потому что если он окажется добрым — я пропала. Я влюблюсь. А влюбиться в деспота — это смертельный номер.

Я достала из кармана веточку душицы — ту самую, что сорвала утром. Она уже начала вянуть, но запах оставался — горький, пряный, живой. Я поднесла её к носу, закрыла глаза.

— Бабушка, — прошептала я, — что мне делать?

Бабушка молчала. Она всегда молчала, когда я спрашивала. Может быть, потому что ответы уже были во мне — я просто боялась их услышать.

— Не смей, — сказала я себе. — Не смей.

Но сердце стучало. И не только от страха.

Я достала телефон — старый, с разбитым экраном. На нём ещё оставалось немного заряда. Я посмотрела на список контактов. Пусто. Подруги удалили меня из своих жизней. Коллеги забыли. Мама умерла.