Книга Успокоительный сбор. Душица для деспота, страница 42 – Екатерина Мордвинцева

— Понимаю, — сказала я. Голос не дрогнул. Я научилась не показывать боль. — Извините, что побеспокоила.

— Ты держись, — сказала она, и в её голосе появилось что-то похожее на искренность. Или на облегчение — оттого, что разговор закончился. — Может быть, в центр помощи обратишься? Есть кризисные центры для женщин…

— Спасибо. Я подумаю.

— Ирочка, ты только…

Я положила трубку.

Никто не поможет. Никогда не помогал. И не поможет.

Я стояла посреди кабинета, сжимая трубку, и смотрела на чёрный аппарат. Он казался мне теперь не телефоном, а памятником моей наивности. Зачем я позвонила? Зачем поверила, что есть кто-то, кому я не безразлична?

Ты одна, Ирина. Всегда была одна. И всегда будешь.

Я вытерла глаза — сухие, я не плакала, я разучилась плакать, — и вдруг вспомнила, что на столе у Ветрова лежала бумага. Чистые листы, дорогие, с водяными знаками. Я взяла один, нашла ручку.

Надо было действовать. Не жалеть себя. Не надеяться на чужих людей.

Я набрала ещё один номер — информационной службы. Узнала адрес кризисного центра. Записала на листке: улица, дом, телефон. Спрятала бумажку в карман.

— Ирина Сергеевна, — голос раздался сзади.

Я обернулась. Лось стоял в дверях, скрестив руки на груди. Он смотрел на меня без злости, но и без жалости. Просто констатировал факт.

— Вы закончили?

— Да, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Хозяин будет недоволен.

— Почему? Он же разрешил звонить.

— Он разрешил. Но не разрешал писать.

Он кивнул на мою руку, которая лежала в кармане. Я похолодела. Значит, он видел. Видел, как я взяла бумагу. Видел, как я писала. Видел всё.

— Я не писала, — сказала я, но это прозвучало жалко даже для меня.

— Вы взяли бумагу со стола хозяина. Это запрещено.

— Я…

— Пойдёмте, — он взял меня за локоть. Не больно, но крепко, так, что я не могла вырваться. — Хозяин хочет с вами поговорить.

— Он же уехал.

— Я ему позвонил. Он возвращается.

* * *

Ветров вернулся через час.

Я сидела в его кабинете, на том же стуле, что и в первый раз. Лось стоял у двери, сложив руки на груди. Я сжимала в кулаке клочок бумаги с адресом — не отдала, хотя Лось требовал. Это было моим маленьким восстанием. Моим «нет». Пусть знают, что я не сдаюсь до конца.

Час ожидания был хуже, чем любой допрос. Я смотрела на часы на стене — маятниковые, старые, с боем. Они тикали громко, насмешливо: тик-так, тик-так, попалась, попалась. Я прокручивала в голове сценарии. Он будет кричать? Угрожать? Ударит? Прикажет запереть меня в подвале?

Но почему-то я не боялась.

Странно. Я должна была трястись от страха. Но внутри была только пустота — и где-то на дне этой пустоты тлел маленький, злой огонёк. Я сделала это. Я нарушила правило. И пусть теперь знает, что я не марионетка.

Когда дверь открылась, я выпрямилась. Ветров вошёл не спеша. На нём был тот же костюм, что утром — тёмно-синий, дорогой, — но галстук был ослаблен, а верхняя пуговица рубашки расстёгнута. Он выглядел уставшим. Под глазами залегли тени. Я вдруг заметила, что он похудел за эти дни — или мне показалось?

— Можете идти, — сказал он Лосю, не глядя на него.

Лось вышел, закрыл дверь. Мы остались вдвоём.

Ветров не спешил. Он снял пиджак, повесил на спинку стула. Снял часы — массивные, дорогие — положил на стол. Потёр запястье, там, где остался след от ремешка. Прошёл к окну, постоял, глядя в сад. Потом повернулся ко мне.