Книга Успокоительный сбор. Душица для деспота, страница 39 – Екатерина Мордвинцева

— Ты знаешь, что такое детдом, Ирина?

— Нет.

— Это место, где детей не любят. Где их кормят, одевают, учат, но не любят. Никогда. Потому что любить некого. И некому.

Он замолчал. Я смотрела на его профиль — острые скулы, тонкий нос, твёрдую линию подбородка — и видела маленького мальчика, который ждал, когда за ним придут родители. И не дождался.

— Вы поэтому не трогаете меня? — спросила я. — Потому что боитесь, что я стану вашей слабостью?

Он резко повернулся ко мне. Его глаза потемнели.

— Я ничего не боюсь.

— Врёте, — сказала я. — Вы боитесь. Боитесь, что если привяжетесь — потеряете. Как маму. Как… — я запнулась, — как тех, кого вы любили.

Он встал так резко, что скамейка качнулась.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

— Тогда расскажите.

— Нет.

Он развернулся и ушёл. Так же резко, как в прошлый раз. Но перед тем, как скрыться за поворотом, он остановился.

— Душица, — сказал он, не оборачиваясь. — Она растёт там, где её никто не сажал. Как ты.

— Я не трава, — сказала я.

— Нет. Ты сильнее. Трава умирает зимой. А ты выжила. Три года ада — и выжила.

Он ушёл. Я осталась сидеть на скамейке, сжимая в руке веточку душицы, и понимать, что между нами только что произошло что-то важное.

Что-то, что нельзя было отменить или забыть.

Ночью мне приснился сон.

Я стояла в поле душицы. Высокая трава доходила мне до пояса. Ветер шевелил листья, и они пахли так сильно, что кружилась голова.

Ко мне шёл Ветров. Без костюма, без часов, без охраны. В простой белой рубашке, с закатанными рукавами. Он улыбался — впервые по-настоящему, не криво, не уголками губ, а всем лицом.

— Ты пришла, — сказал он.

— Ты позвал, — ответила я.

Он протянул руку, и я вложила свою ладонь в его. Его пальцы были горячими, сухими, надёжными.

— Не бойся меня, — сказал он.

— Я не боюсь.

— Боишься. Но это правильно. Страх — это уважение к силе.

Он потянул меня за собой, и мы пошли по полю. Душица расступалась перед нами, как море перед Моисеем.

— Куда мы идём? — спросила я.

— Домой.

— У меня нет дома.

— Будет.

Я проснулась оттого, что кто-то постучал в дверь.

— Ирина Сергеевна, завтрак готов.

Это была горничная. Я села на кровати, провела рукой по лицу. Щёки были мокрыми от слёз.

Я плакала во сне. Но не от боли. От чего-то другого. От того, что боялась назвать.

На седьмой день я решила нарисовать его.

Я взяла бумагу, карандаши, села у окна, выходящего в сад, и начала. Портрет по памяти — профиль, острые скулы, твёрдая линия губ.

Я рисовала его не как деспота, не как хозяина, не как врага. Я рисовала его как человека, которого я видела в саду — уставшего, одинокого, тоскующего.

Я рисовала его руки.

Отдельно, крупным планом. Пальцы, которые сжимали чашку кофе. Ладонь, которой он коснулся моих волос. Кисть пианиста — и убийцы одновременно.

Карандаш летал по бумаге, и я не контролировала руку. Она сама знала, как провести линию, как положить тень, как сделать так, чтобы его глаза — эти серые, тяжёлые глаза — смотрели на меня со страницы.

— Это я?

Я вздрогнула. Ветров стоял в дверях, смотрел на рисунок.

— Я… я не хотела, чтобы вы видели, — сказала я, прикрывая лист рукой.

— Покажи.

Я убрала руку. Он подошёл, взял рисунок, долго рассматривал.

— Ты нарисовала мои руки, — сказал он.

— Они красивые.

Он усмехнулся — горько, невесело.