Книга Успокоительный сбор. Душица для деспота, страница 38 – Екатерина Мордвинцева

А может быть, я просто оправдываю себя? Может быть, я ищу в нём человеческое, чтобы не чувствовать себя предательницей? Чтобы не признаваться себе, что мне здесь нравится?

Да. Мне нравилось. Мне нравилось просыпаться в чистой постели. Нравилось есть вкусную еду. Нравилось гулять по саду, рисовать, читать книги.

Мне нравилось, что меня не бьют.

И это было самым страшным признанием. Потому что если мне здесь нравится — значит, я предаю себя. Свою память. Свою гордость. Свою маму, которая учила меня быть сильной.

— Прости меня, мама, — прошептала я. — Я не сильная. Я просто хочу выжить.

Но мама не ответила. Только душица пахла горечью и прощением.

На шестой день я проснулась от того, что кто-то играл на пианино.

Музыка доносилась снизу, из гостиной. Тихая, грустная, незнакомая. Я накинула халат — шёлковый, бледно-розовый, из тех, что горничная развесила в моём шкафу — и спустилась.

Ветров сидел за роялем. Я не знала, что в доме есть рояль — чёрный, старый, с потёртыми клавишами. Он играл, закрыв глаза, и его пальцы — сильные, с коротко стрижеными ногтями — касались клавиш так нежно, будто это была не музыка, а молитва.

Я замерла на лестнице, боясь дышать.

Он играл что-то своё. Не Шопена, не Баха — что-то тягучее, русское, тоскливое. Мелодия, от которой сжималось сердце и хотелось плакать.

Он не заметил меня. Или сделал вид.

Я стояла и слушала, и в какой-то момент закрыла глаза. Музыка обволакивала меня, как тёплая вода, и я впервые за долгое время почувствовала себя в безопасности.

Аккорд. Тишина.

— Нравится? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да. Что это?

— Моя мать сочинила. Когда я был маленьким.

— Она была композитором?

— Нет. Она была врачом. Играла для души.

Он повернулся на стуле, посмотрел на меня. В его глазах не было привычной тяжести — только усталость и что-то ещё, чему я боялась дать имя.

— Ты хорошо играешь, — сказала я.

— Я не играю. Я вспоминаю.

Он встал, закрыл крышку рояля.

— Завтра у меня будут гости. Ты не должна выходить из своей комнаты.

— Почему?

— Потому что эти люди не такие, как я. Они увидят тебя — и захотят. А я не хочу ни с кем тебя делить.

Он сказал это так просто, как будто речь шла о чашке кофе или новой машине.

— Я не ваша собственность, — сказала я.

— Ты моя гостья. А гостей не показывают кому попало.

Он вышел из гостиной, оставив меня одну у рояля, который ещё хранил тепло его пальцев.

Вечером я снова пошла в сад.

Лось шёл за мной, как тень. Я уже привыкла. Он не мешал, не заговаривал, просто был — напоминание о том, что я не свободна.

Я села на скамейку у зарослей душицы, сорвала несколько веточек, начала мять их в пальцах. Запах — горький, пряный, живой — заполнил всё вокруг.

— Ты пахнешь не так, как другие, — сказал он.

Я подняла голову. Ветров стоял в трёх метрах, в тени яблони, и смотрел на меня.

— Вы уже говорили это, — сказала я.

— Знаю.

— Что это значит?

Он помолчал. Подошёл ближе, сел на скамейку рядом — но не вплотную, оставив полметра.

— Это значит, что ты не пахнешь страхом. Или желанием понравиться. Или деньгами. Ты пахнешь детством. Покоем. Тем, чего у меня никогда не было.

— У вас было детство.

— Было. Но не такое, как у тебя.

Он повернулся ко мне, и в лунном свете его лицо казалось высеченным из камня — прекрасным и страшным.