Книга Успокоительный сбор. Душица для деспота, страница 53 – Екатерина Мордвинцева

— Я могу быть ещё жестче, — он взял меня за плечи, заглянул в глаза. Его пальцы были тёплыми — теми же, что минуту назад сжимали плоскогубцы. От этого тепла мне стало дурно. — Ты хотела увидеть, кто я. Увидела. Теперь знаешь.

— Зачем вы меня привезли?

— Чтобы ты поняла: я не добрый. Не мягкий. Я — Ветряк. И я не прощаю долгов.

— А меня вы простили?

— Ты не должна, — сказал он. — Ты — гарантия. С тобой другой разговор.

Он отпустил меня, пошёл к машине. Я смотрела на его спину — широкие плечи, идеальная посадка пиджака. Он был красив. Опасен. Страшен.

И почему я не чувствую отвращения?

Почему, глядя на кровь на его платке, я вспоминаю, как он гладил меня по голове прошлой ночью? Почему в голове смешиваются эти два образа — жестокий Ветряк и неуклюжий Андрей, который не знает, как утешить плачущую женщину?

— Поехали, — сказал он. — На сегодня хватит.

* * *

Всю дорогу домой я молчала.

Смотрела в окно, на серый город, и не видела ничего. Перед глазами стоял Борис — его крик, его сломанный палец, его кровь на бетонном полу. И пальцы Ветрова — те же самые, которые держали меня за плечи, которые брали плоскогубцы.

Ветров сломал человеку палец. Без колебаний. Без жалости. Как будто это была не боль, а бизнес-процесс. «Левую или правую? Ты правша? Значит, левую».

И этот человек вчера сидел со мной на кухне, пил чай, говорил о детдоме и душице. Этот человек сказал мне «спасибо за ужин». Этот человек держал в руке веточку, как ребёнок — чудо.

Кто он? Я не знала. И это пугало больше, чем сломанные пальцы.

— Ты злишься на меня? — спросил Ветров, когда мы въехали в ворота особняка.

— Нет, — сказала я. — Я злюсь на себя.

— За что?

— За то, что не чувствую того, что должна чувствовать. Вы сломали человеку палец, а я… я не ненавижу вас. Почему?

Он посмотрел на меня. Долго. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Или облегчение?

— Потому что ты знаешь, что он не святой, — сказал Ветров. — Борис — наркоторговец. Он продаёт смерть детям. Ты бы хотела, чтобы я пожалел его?

— Я не знаю, — честно сказала я. — Я не знаю, что правильно.

— В моём мире нет правильного и неправильного. Есть свои и чужие. Своих я защищаю. Чужих — наказываю.

— А я? Я своя или чужая?

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах я увидела ту самую борьбу — между Ветряком и Андреем. Между тем, кто ломает пальцы, и тем, кто гладит по голове.

— Пока не знаю, — сказал он. — Но ты не чужая.

Он вышел из машины, оставив меня одну.

* * *

Я поднялась в свою комнату, закрыла дверь и села на кровать.

Руки дрожали. Всё тело дрожало — крупной, нервной дрожью, которую я не могла остановить. Я обхватила себя за плечи, раскачивалась вперёд-назад, пыталась успокоиться.

Не получалось.

Перед глазами — палец Бориса. Хруст. Кровь. Белая кость. И лицо Ветрова — спокойное, почти скучающее. Как будто он не палец ломал, а подпись ставил под договором.

Я встала, подошла к окну. В саду было тихо. Дул ветер, шевелил ветки яблонь. Заросли душицы у забора серебрились в лунном свете.

Душица. Мама говорила, она лечит душу. Может быть, сейчас — тот самый случай?

Я вышла в сад. Лось, как тень, последовал за мной — но не мешал. Я подошла к зарослям, сорвала веточку, поднесла к носу. Горький, пряный, живой запах. Запах детства. Запах безопасности. Запах того, что я потеряла и, наверное, уже никогда не найду.