Книга Успокоительный сбор. Душица для деспота, страница 52 – Екатерина Мордвинцева

Он кивнул на меня. Борис поднял голову, посмотрел. В его глазах было недоумение — кто я, зачем я здесь, какое отношение имею к его долгам.

— Это Ирина, — сказал Ветров. — Она — гарантия того, что её муж вернёт долг. Если он не вернёт — она станет моей. Навсегда. Ты понимаешь, что это значит?

— Да, — прошептал Борис.

— Хорошо. А теперь — ты. Ты не вернул деньги. У тебя нет жены, которую я мог бы взять в залог. Нет детей. Нет имущества. Что мне с тобой делать?

— Я верну, Андрей Сергеевич, клянусь!

— Клялся уже. Не помогает.

Ветров подошёл к столу. Я смотрела, как его пальцы — длинные, сильные, которые вчера так неуклюже гладили меня по голове — берут плоскогубцы. Спокойно, без дрожи, без колебаний. Как будто это была не пытка, а рутинная операция.

— Ирина, отвернись, — сказал Ветров.

— Что? — я не поняла.

— Отвернись. Тебе не нужно на это смотреть.

— А зачем вы меня привезли?

— Чтобы ты поняла, кто я. Но не для того, чтобы ты видела это.

Он смотрел на меня. В его глазах — не жестокость. Усталость. И какая-то странная надежда — что я отвернусь, что не буду смотреть, что останусь той Ириной, которая рисует портреты и заваривает чай с душицей.

— Я останусь, — сказала я.

Он посмотрел на меня. Долго. С вызовом. И с чем-то ещё — с сожалением?

— Как хочешь, — сказал он. — Но потом не жалуйся.

* * *

Он взял Бориса за руку.

— Левую или правую? — спросил он. — Ты правша?

— Правую, — прошептал Борис.

— Значит, левую. Чтобы ты мог работать и зарабатывать.

Хруст.

Я не закричала. Не закрыла глаза. Смотрела.

Борис закричал — дико, страшно, как зверь, попавший в капкан. Его палец — мизинец — теперь торчал под неестественным углом, белая кость блеснула сквозь разорванную кожу. Кровь потекла по руке, капая на бетонный пол.

Я смотрела на эту кровь и не могла отвести взгляд.

Почему я не кричу? Почему не падаю в обморок? Почему мои ноги держат меня, хотя внутри всё переворачивается?

Потому что я видела кровь раньше. Свою. Денис бил меня так, что кровь шла из носа, из губы, из рассечённой брови. Я знала вкус собственной крови — солёный, металлический, отвратительный. Я знала, как это больно — когда тебе ломают не палец, а жизнь.

Но Денис бил меня в пьяной злобе. А Ветров ломал палец Борису с холодной, расчётливой жестокостью.

Что страшнее? Пьяная злоба или холодный расчёт? Я не знала.

— Это тебе напоминание, — сказал Ветров, бросая плоскогубцы на стол. Плоскогубцы звякнули о металл, и этот звук показался мне громче, чем крик Бориса. — Через неделю я приду за деньгами. Если не будет — сломаю ещё один. А потом — ещё. Пока не кончатся пальцы. А потом — займусь ногами.

— Я верну, — всхлипывал Борис. — Я верну, я всё верну.

— Уведите его, — сказал Ветров охранникам.

Бориса подняли, выволокли из ангара. Он не шёл — его волокли, как куклу с оборванными нитями. Его крик затих за дверью.

Я стояла и смотрела на пол, где осталась лужица крови. Маленькая. Тёмная. Почти чёрная в мигающем свете лампы.

Она была.

* * *

— Ты в порядке? — спросил Ветров, подходя ко мне.

Он вытер руки платком — белым, накрахмаленным. На платке остались красные разводы. Он сунул его в карман пиджака, как будто это была просто грязь.

— Нет, — сказала я. — Вы сломали человеку палец. Как вы можете быть таким жестоким?