Книга Успокоительный сбор. Душица для деспота, страница 49 – Екатерина Мордвинцева

Он стоял за дверью. Я знала. Я чувствовала его — его запах, его напряжение, его желание войти.

— Андрей, — прошептала я. Не громко. Так, чтобы только он услышал, если приложит ухо к двери.

Шаги замерли.

— Спи, — сказала я. — Завтра будет новый день.

Долгая тишина. Я уже подумала, что он ушёл. Но потом услышала его голос — тихий, хриплый, почти неслышный:

— Спасибо.

Шаги удалились.

Я закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.

* * *

Утром я нашла на подоконнике засушенную веточку.

Ту, что я дала ему вчера. Он вернул её. Или положил здесь, пока я спала. Она была аккуратно перевязана тонкой белой ниткой — как талисман.

Рядом лежала записка.

Почерк резкий, мужской, с нажимом. Таким же, как в прологе — но тогда он писал «Ты свободна. Но останься». А сейчас:

«Спасибо за ужин. И за душицу. Ты права — я боюсь. Но, может быть, перестану. Когда-нибудь. Не уходи. Пожалуйста».

«Пожалуйста». Он написал «пожалуйста». Человек, который не просил никого ни о чём. Который приказывал, требовал, брал. А теперь написал «пожалуйста».

Я сжала веточку в кулаке и улыбнулась.

Первый раз за три года — улыбнулась по-настоящему.

Не потому, что было весело. А потому, что внутри расцвело что-то тёплое, живое, надеющееся.

Душица.

Любовь.

Или то, что будет ею, если мы оба не испугаемся.

Я спрятала веточку в карман халата — туда, где уже лежала бабушкина кружка с трещиной. Две вещи, которые связывали меня с прошлым. И одна — с будущим.

Я спустилась вниз. Ветров сидел за столом в столовой, пил кофе и читал газету. Увидев меня, он кивнул:

— Завтрак готов.

— Я вижу.

Я села напротив. Горничная поставила передо мной тарелку с омлетом. Ветров не смотрел на меня. Но я видела, как его пальцы сжимают чашку чуть сильнее, чем нужно.

— Вы спали? — спросила я.

— Нет.

— Я тоже.

Он поднял глаза. Встретился со мной взглядом. И я увидела там то, чего не видела раньше.

Не холод. Не сталь. Не власть.

Тишину. И в этой тишине — что-то живое, что только начинало прорастать.

Как душица весной.

— Сегодня я дома, — сказал он. — Буду работать в кабинете. Если хочешь — приходи. Можешь рисовать.

— Спасибо, — сказала я.

Он кивнул и вернулся к газете.

Я смотрела на него — собранного, холодного, неподвижного — и видела того, кто стоял за моей дверью ночью. Кто написал «пожалуйста». Кто спрятал веточку душицы на подоконнике, как ребёнок прячет сокровище.

Я вхожу в логово зверя, — подумала я. — Но, кажется, зверь уже не хочет меня съесть. Он хочет, чтобы я осталась.

И это было страшнее любого наказания.

Потому что я тоже хотела остаться.

Он разбудил меня в семь утра.

Я не привыкла вставать так рано — в доме Ветрова завтрак был в девять, и я просыпалась сама, без будильника. Но в это утро дверь моей комнаты открылась, и на пороге стоял он — уже одетый, в чёрном костюме и при галстуке. Свежевыбритый, пахнущий бергамотом и дорогим одеколоном. Такой собранный, холодный, неуязвимый — каким я впервые увидела его в своей квартире.

— Одевайся, — сказал он. — Ты едешь со мной.

Я села на кровати, протирая глаза. Сквозь шторы пробивался серый утренний свет — день обещал быть пасмурным, как будто сама природа готовилась к чему-то тяжёлому.

— Куда?

— На встречу.

— Какую встречу?

— Деловую.

Он сказал это таким тоном, что я поняла: спорить бесполезно. И опасно. Не потому, что он ударит — он никогда не бил. А потому, что в его голосе была сталь. Сталь, которую я уже слышала в ангаре? Нет, тогда он разговаривал с Борисом. Сейчас — со мной. Но интонация была той же.