Книга Гром в моем сердце, страница 63 – Юлия Четвергова

— Похоже, я тоже люблю тебя, Веснушка. И сколько ни убегай от себя, сколько ни заменяй тебя другими, они никогда не будут тобой. Их слезы и слова не трогают меня так, как твои. — Гром бережно стирает соленую влагу большими пальцами с моих щек, пока я шокировано слушаю незнакомца с лицом моего друга детства. — Не заставляют мою душу, если она у меня есть, конечно, есть, — ухмыляется иронично, — творить, как в последний раз в жизни. Ни для кого на свете, ни разу я так сильно не хотел поменяться. Ты пробуждаешь во мне только самое лучшее. Но беда в том, что любить по-настоящему, или, лучше сказать, «по-твоему», я не умею, — добивает, словно сказанного им недостаточно. — И лучше бы мне, как и раньше, держаться от тебя подальше, но… я не могу. И больше не хочу. Поэтому, прости, Веснушка, но придется тебе научить бессердечного демона любить так, как это делают люди. И выбора у тебя нет. Сегодня, здесь и сейчас, я решил, что ты — моя.

Закончив признание, выбившее почву из-под моих ног, Олег садится на песок и утягивает меня за собой.

На самое дно.

Я вырываю свою руку из его ладони. Не позволяю усадить в свои объятия, как он намеревался сделать.

— Любишь? Твоя? — Я вскидываю брови. А как только все его слова окончательно устаканиваются в голове, запрокидываю голову и громко смеюсь. — Похоже, ты перебрал меда, Громов. — Опускаю взгляд и смотрю на него с горечью. Ее привкус так ярко ощущается на языке, что я морщусь. — И потерял всякую совесть, вместе с пониманием тонкой грани, когда шутки и вправду смешные, а когда они причиняют боль другим людям.

Мажор какое-то время сверлит меня изумрудным взглядом, но, так и не найдя в моих глазах то, что он отчаянно желал увидеть, роняет лицо в свои ладони.

— Это бесполезно. Что бы я ни сказал, ты мне не поверишь, — глухо припечатывает он, сидя на песке.

Его локти упираются в широко расставленные колени. Руки напряжены так сильно, что вены на них змеятся, выступая над уровнем кожи. Легкий ночной ветерок развевает полы его рубахи, и я только теперь замечаю, что Олег одет по правилам сегодняшнего фестиваля: в широкие штаны и черную косоворотку с красным орнаментом, спускающимся вниз от шеи.

Вот только рукава он привычно закатал до локтей. И теперь мне отчетливо видны его татуировки в виде молний, которые служат дополнительным украшением к красиво вздымающимся венам.

А я давно питаю слабость к его жилистым рукам.

К рельефной, накаченной спине.

К мужественным чертам лица.

Жестко очерченным губам, которые сейчас сжаты в тонкую упрямую линию.

Я люблю его. Люблю каждой клеточкой своего тела. Люблю такого, какой он есть. Со своими тараканами и загонами. Хотя мозгами понимаю, что стоило бы давно выкорчевать это чувство из своего сердца. Переключиться на другого парня.

Но Гром — как неизлечимая болезнь. Как приговор. Если один раз с тобой приключился, то это на всю жизнь.

И ничего ты с этим не поделаешь…

— Ты сам разрушил то, что было между нами, — шепчу, отворачиваясь. — Ты. Ни время. Ни обстоятельства. Ни расстояние. Ни Лола. Только ты сам, — чеканю громче, глядя на то, как веселые и счастливые люди потихоньку разбредаются с пляжа и расходятся по домам.

Девчонок с работы среди них не замечаю. И один камень падает с сердца, облегчая мою и без того тяжелую жизнь.