Книга Измена. По нотам любви, страница 41 – Мари Соль

Меня разбирает смех. Я уже и забыла, какой он смешной, когда выпьет. Тестостерон из него так и прёт! Правда, стоит его дотащить до постели, как он рухнет в неё мёртвым грузом и уснёт в тот же миг. Уж скорее бы.

Ида Карловна спит. Я надеюсь! Мы входим. Артур, прислонённый к стене. Я на корточках, пытаюсь расшнуровать ему туфли.

— Артур, стой спокойно! — шикаю на него.

Кое-как раздев мужа, я призываю молчать и тащу его вверх по лестнице. Туда Ида Карловна вряд ли заглянет. Но каких же трудов мне стоит его дотащить.

«Кто придумал такие ступени», — недовольство растёт, когда Артур виснет на мне, потерявшись в пространстве.

— Ещё чуть-чуть, ну, пожалуйста, милый, давай, — ободряю его.

Когда достигаем вершины, то оба едва ли не падаем на пол. Артур тут же тянет меня за собой:

— Моя сладкая девощка, Улещка! Иди ко мне!

— Ты ж грёбаный гений! — толкаю его, — Помолчи!

Решаю не мучиться и не раздевать до трусов. Пускай спит так. Максимум, что удаётся — уговорить Артура лечь на кровать. Да и то, лишь под предлогом, что я лягу с ним! Но, стоит ему коснуться подушки, как слышится храп.

«Наконец-то», — вздыхаю. И выбравшись из-под руки, принимаюсь снимать с себя чёрное платье. Одевшись в пижаму, в момент ощущаю такую волну облегчения. Но спать не охота! Мне нужно немного остыть, успокоиться, выдохнуть. Всё позади! Этот вечер прошёл. Мы дома. Мы вместе. А всё остальное неважно.

Внизу Ида Карловна, словно призрак в своём халате. Первое время пугалась, увидев её. А теперь говорю в темноту:

— Ида Карловна, вы?

— Как он? — тревожно роняет она.

— Хорошо, — говорю, — Просто очень устал.

Слышится вздох облегчения.

— Бедный мой мальчик, — сочувственно делится Ида. Уходит. Оставив меня созерцать свою тень.

Я решаю пойти в мастерскую. Чуть-чуть поработать. Кюветы помыть. Это всегда успокаивало меня! Только сегодня до мытья кюветов, увы, не доходит. Лишь только зайдя, вспоминаю о плёнке. Кусочки которой лежат на столе. Я проявила лишь часть фотографий. И, в намерении выведать всё, приникаю к устройству.

Увеличитель даёт рассмотреть каждый кадр. Удивляюсь тому, что на них только город! Какие-то здания, улицы. Словно именно это и было первичной задачей фотографа — запечатлеть монотонные будни, с их траффиком, силуэты спешащих людей. Как будто снимавший случайно наткнулся на двух незнакомцев.

Я снова смотрю на них. Вот он, Артур! Обнимает за талию девушку, и сажает в такси. Ну, и что тут такого? Скорее всего, так и есть. И он обучал её музыке! И в том, что она посетила концерт, тоже нет ничего. Я бы тоже пришла в галерею, где мой педагог выставляется сам. Только вот… мой педагог был седым и почтенным. А мой Артур… Глупости! Нет. Я гоню от себя эту мысль. Нужно пойти и лечь спать. Завтра спрошу у него напрямую.

С утра мы с Артуром болеем. Он — по известной причине. А я — по причине критических дней. Моцарт, устав от влияния Иды, переполз к нам наверх. Артюша уже, под шумок, выпил свой «Алкозельцер», который я с вечера положила на тумбочке возле кровати. Теперь у него отлегло, и он суетится вокруг нашего лежбища, желая хоть как-то загладить вину:

— Я вчера сильно пьяный был, да? Ты прости меня, Усь, — ложится он на бок, кладёт свою руку ко мне на живот.

Там грелка, которую он прижимает ладонью. Мне становится слишком тепло.