Книга Измена. Я только твоя. Лирическое начало, страница 66 – Мари Соль

Время шло, ты как будто привыкла к такому раскладу. Театр тебя поглотил! Он оставил мне часть. Слишком малую часть, чтобы я мог смириться с потерей. Разговоры твои были только о театре! О Сперанском, о Тохе, о прочих парнях. Я устал постоянно их слышать. Как будто они были рядом. А я…

Нет, ты обсуждала и девушек тоже. В трёх сёстрах играла с двумя. Делилась приколами из-за кулис, а ребята внимали. Только я ненавидел твой театр! И хранил эту боль до поры. Пока однажды не выплеснул всю, без остатка…

— Неудачник! Ты сам на подхвате у папы всю жизнь, — сказала ты после нападок.

Я упрекал тебя в чём-то, не помню. Я злился на то, что опять, за столом, ты обсуждала его. С Вероникой, которая явно тобой восторгалась.

Мне было больно услышать такое. Сам не знал, что получится так. «Неудачник», — ведь это же я. Ты права, безусловно! Я тот, кому нечем гордиться. Я для тебя — низший сорт.

— Лучше уж так, чем п*здой добывать себе роль, — ляпнул я от обиды.

Слова, покидая меня, обретали какую-то жёсткость. Я был выпивши, сильно! Курил непрерывно одну за другой. Я пытался унять эту ревность внутри. Но, по-моему, делал всё хуже и хуже.

Ты сбежала. Но прежде… Дала по лицу! На глазах у парней и у Ники. Сигарета упала на землю, и ты раздавила её. А мне показалось, что это была не она. Нечто большее! Что-то такое, живое. Какая-то часть нас с тобой…

Я вернулся за стол. Женька тут же, стараясь отвлечь, принялся излагать анекдоты. Я вылакал пиво, рыгнул, не стесняясь девчонок.

— Пойду я, наверно, — сказал, удивляясь тому, как бессильно звучу.

— Куда? — озадачился Жека.

— Домой, — я оставил скамью.

Ника писала тебе, я заметил. Но ты не ответила ей в тот момент.

— Чё случилось у вас? — доставала она.

— Ничего, — отмахнулся.

Я ушёл, невзирая на просьбы остаться. Принципиально тебе не звонил. Не остыл до сих пор! И очень надеялся, эта прогулка меня отрезвит. Я дышал полной грудью и думал. Собирал по частям разговор. Пытался понять, кто из нас виноват? Чьи упрёки звучали больнее?

Очевидно, мои не беспочвенны. Вот только правдивы твои! Кто я есть? Жалкий трус! Неудачник. Всего лишь. Как там поётся у Радиохэд:

— But I'm a creep, I'm a weirdo.

What the hell am I doing here?

Idon'tbelonghere…

(Я всего лишь слизняк, я человек со странностями,

Что, черт возьми, я делаю здесь?

Мне здесь не место).

Пока я дошёл до двора, то раззадорил себя ещё больше. Ну, раз я не пара тебе, то вали! В объятия к этому… Тохе. Или в постель к своему режиссёру.

У подъезда я сел на скамью. Вокруг было тихо. И только сверчки исполняли знакомую песню. Мы часто с тобой говорили из окон. Балконы имели «стыковку». И летом так просто казалось достать до другого окна.

Я запрокинул лицо и увидел, что в кухне твоей горит свет. Приглушённый. А значит, ты дома! Скорее всего, сейчас куришь и плачешь, забравшись с ногами на жёсткий диван. Бабуля твоя на дежурстве, а мать прохлаждается с новым «отцом».

Захотелось взбежать по ступеням. Обнять, извиниться. Я обидел тебя! Я не прав.

Этажи покорились в два счёта. Остался последний пролёт. И стена с нарисованным сердцем. «Аня + Витя», — прочёл имена. И добавил: «равно», — в своих мыслях.

От двери исходило тепло. Или мне так казалось? Я всем сердцем стремился в неё постучать. Но готовился долго. Наконец-то решился. Услышал, как скрипнули чьи-то шаги. Но утратил настрой, различив силуэт твоей мамы.