Книга Капкан Бешеного, страница 49 – Мария Зайцева

— Слушай, ну ты хоть предупреждай, когда так делаешь, пап…

Голос Геньки звучит слегка удивленно и в то же время иронично. Последнее — вообще лишнее в разговоре почтительного сына с отцом.

Но Генька никогда почтительностью не отличался, засранец мелкий. А я и не пытался давить, помня себя в его возрасте.

Скажи кто много лет назад двадцатилетнему дурному парню, который уже к тому времени свое погоняло вполне заслужил и оправдал неоднократно, что надо почтительно разговаривать со старшими, да еще и не ржать над ними по поводу и без повода, то… Да… Лучше даже не думать, чем я мог ответить. Многим. И это «многое» вообще бы никому не понравилось. И мало тоже никому бы не показалось.

А Генька весь в меня, так что ожидать от него слепого подчинения и отсутствия логического мышления смешно.

Потому терпеливо жду, когда младший проржется и выдаст хоть что-то удобоваримое.

Пока терплю, иду к выходу на террасу, опасаясь разбудить свою анимешку.

Конечно, я ее нехило укатал за ночь, и проснуться бы не должна, но мало ли…

Да и выглядит она слишком аппетитно, чтоб просто смотреть и одновременно с сыном говорить.

Неправильно это: говорить с сыном и представлять, как сейчас отброшу трубу подальше и нырну головой прямо между доверчиво и устало раскинутых ног моей корейской богини.

От одной только фантазии на эту тему все снова поднимается.

А Лисенок бубнит в ухо…

Нет, неправильно.

Лучше на рассвет посмотрю, покурю.

— Погоди балаболить, — торможу я поток мыслей Геньки, подхватываю халат, потому что апрель — это тебе не июль. И трахаться на террасе одетым — это круто, конечно, а вот выползать туда в одном полотенце, едва яйца прикрывающем — не айс.

Да и сигареты прихватить надо.

И попить чего.

Чувствую, разговор обстоятельным будет.

Устраиваюсь в кресле, отпиваю воду, закуриваю вкусную сигаретку… Ну вот, теперь я готов внимать претензиям мелкого.

— Начинай, — командую я, щурясь на рассвет.

Хорошее, все же, место я выбрал для жилья. Правильное.

В Москве с наблюдениями за рассветами туго.

Урвал я себе кусочек эксклюзива.

Во всех смыслах.

Моя девочка — тоже эксклюзив.

Такая была ночью… Блядь… Даже не передать. Уж на что я прошаренный и баб видел за свою жизнь… да даже не вспомнить теперь, сколько… И все равно словил вот это ощущение новизны. И того самого тепла, про которое она говорила.

«Мне с тобой тепло», — сказала она. И раскосые вишневые глаза в полумраке блестели так влажно, так завораживающе… Опасная, очень опасная женщина. В такую упасть легко. Выбраться — нереально.

Вот я и упал.

И даже не этой ночью.

Давно упал.

Давно на дне.

А она и не заметила. И не знает, что во мне будит, что делает со мной.

Охуеть, расклад, конечно.

— Видосы… — доносится до меня голос Геньки, возвращая в реальность.

— Видосы?

— Бля, пап, ты меня слушал вообще? Я говорю, видел их? Как вообще твои придурки пропустили-то? Я херею. То ты вычищаешь все, даже намеки. То прямо палишься!

— Ты о чем сейчас? — спокойно уточняю я, втягивая дым.

Видосы какие-то… Сын, похоже, совсем башкой двинулся в карельских лесах. Надо будет у Большого уточнить, не давал ли он им с Лехой чего жрать успокаивающего.

С одной стороны, мог и дать, потому что рождение первого ребенка, оно дает по нервам охуительно.